Они с Ксивер спали на одной узкой кровати. Отец Рейвен снова напился и начал распускать руки, поэтому наши родители без вопросов сели в машину, доехали до их захудалой квартиры и забрали нашу подругу домой. Я, пятнадцатилетний подросток, лежал на полу, расстелив одеяло вместо матраса, потому что не мог перестать охранять девочек.

И потому что чувствовал: что-то не так.

Мама хрипло засмеялась и, обойдя меня, подошла к девочкам.

– Спокойной ночи, маленький океан.

Ксивер просияла, услышав это прозвище.

Тогда я не заметил в глазах мамы застоявшиеся слезы. Тогда я не заметил, как дрожали ее побелевшие губы. Тогда я не заметил, как она медленно разбивалась на осколки.

– Подожди!

Мама остановилась около двери и, обернувшись, посмотрела на маленького меня. Ее ярко-зеленые глаза наполнились такой тоской, что мне стало физически больно дышать.

– Да, любимый?

– Завтра день рождения Бьорна. Мы сможем купить ему ту косточку, которую видели вчера в магазине? Она ему понравилась.

Я судорожно втянул носом воздух и провел ладонью по лицу, когда в комнату, услышав свое имя, ворвалась пушистая дворняжка. Бьорн бросился мне на колени и начал облизывать лицо, а я в прошлом засмеялся, вызвав у мамы улыбку.

– Конечно. Если хочешь, купим ему целый торт из косточек.

– Вместо свечей тоже будут кости? – фыркнула Ксивер. – А говорят, романтика умерла.

– Ой, молчи.

– Сам молчи, маменькин сынок.

– Хватит меня так называть!

– Дайте поспать, – пробормотала Рейвен.

Мама наградила нас долгим взглядом, покачала головой и вышла из комнаты.

Тогда я не знал, что этот взгляд станет прощальным.

Они взяли с собой одну небольшую сумку, в которую уместили все вещи. Папа весь день был тихим и задумчивым, а сейчас казалось, что он просто… исчез. Стал тенью. Мама сидела на корточках и умоляла Бьорна остаться, потому что в будущем нам понадобится его защита и поддержка. Она разговаривала с собакой и плакала, а я стоял в дверях, дрожа с ног до головы, словно мне снова было пятнадцать.

Это было мучительно.

Это убивало меня.

Мама оставила на столе записку и картину с песочными часами, после чего они вышли на улицу, двинувшись в неизвестную сторону. Я отправился следом за ними. Над Рейкьявиком рассеивались сумерки, и именно в эту ночь небо залил свет северного сияния.

Такой красивый вид в такую ужасную ночь.

Я медленно шагал по пустынной улице, не отрывая покрасневших глаз от двух спин. Так странно. Мир продолжал существовать, когда для кого-то в ту ночь он безвозвратно изменился.

На полпути мама остановилась.

– Я не могу.

Замерев, я наблюдал за тем, как она качает головой.

– Мы должны, Джульетта, – прошептал отец и переплел их пальцы. – Ты знаешь, что выбора нет. Они заберут их на эксперимент, если мы не уничтожим ЦЭС. Они убьют их, если мы не уйдем.

– Нет!

– Да, Джульетта. – Отец обхватил ее лицо и мягко сжал в своих ладонях, но его голос наполнился отчаянием. – Пожалуйста, мы обсуждали это сотню раз. Пожалуйста, давай просто сделаем это, а потом вернемся за детьми. Я прошу тебя, не заставляй меня сомневаться в своих действиях.

Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, из которых градом текли слезы.

Затем бросила сумку и шагнула назад.

– Нет. Я не могу оставить своих детей, Исайя. Я… я передумала.

– Джульетта!

– Мы можем спрятать их! – закричала она на всю улицу, взмахнув руками. – Я найду людей, которые нам помогут. Мы… мы даже ничего им не оставили! Как они справятся? Как они справятся, если им всего лишь по пятнадцать?

– Послушай меня…

– Нет! Прекрати!

Развернувшись ко мне лицом, мама побежала домой. Сорвалась с места и бросилась куда глаза глядят, но отец перехватил ее за талию, пока его тело сотрясала крупная дрожь.

– Пожалуйста, Исайя! – зарыдала она во всё горло, ее щеки покраснели, а взгляд не отражал ничего, кроме душевных страданий. – Умоляю, давай заберем их! Я не могу! Отпусти, отпусти, отпусти меня!..

Она билась в его руках и кричала так, словно ее убивали.

– Крэйтон! Ксивер! – рыдала взахлеб. – Мы вернемся! Пожалуйста, дождитесь нас!..

Она была прямо напротив меня. Я бы мог подойти и сжать маму в своих объятиях, чтобы забрать всю ту боль, что разрывала сейчас ее хрупкое сердце. Она никогда так не плакала – некрасиво, горько, отчаянно. Я бы мог подойти к папе и стереть его слезы, которые путались в ее волосах.

Я бы мог сделать хоть что-то.

Но я лишь смотрел.

Зажмурившись, почувствовал, как по моему лицу катится слеза. Ноги подкосились, и я опустился на холодный асфальт. Я медленно распадался осколок за осколком. Так же, как мои родители, которых уже сажали в черную бронированную машину и отвозили туда, откуда никто не возвращался.

Вот как это было.

Я вперился взглядом в разбитую дорогу.

Вот как они уходили.

– Мам? Пап?