Ледяной, как Антарктида.

За спиной стоял человек, тень которого падала на распластавшее передо мной тело. Высокий. Авторитетный. Похожий на меня, только старше. Вернее, это я похож на него. Именно он рассказал мне об аде Данте. Пока что я не понимал, встречу ли когда-нибудь этого парня – Данте.

Тень медленно подняла руку, и я повторил ее движение, крепче сжав окровавленными пальцами нож. Взгляд не отрывался от уже остывшего тела. Словно марионетка в кукольном театре, я вогнал лезвие в ее левый бок, куда показал кукловод.

Он тянул за невидимые нити, которые связывали нас с моего появления на свет.

– Выше.

Лезвие пропороло горло.

– Теперь ниже.

Удар. Удар. Удар.

– Почувствуй вкус мести, – прошептал за спиной низкий голос, будто на плече сидел демон из книги, которую он же читал мне в детстве перед сном. Которую написал мальчик по имени Данте. – Почувствуй, как она страдает за то, что сделала с тобой.

Сначала это казалось неправильным. Всё происходящее. Я заплакал, когда мне, тринадцатилетнему ребенку, вложили в руку нож и бросили под ноги связанное женское тело.

Но потом я вспомнил, какое отвращение и ужас испытывал, прячась под одеялом, как только открывалась входная дверь.

Каждый отвечал за свои грехи.

– Отрежь ей губы, сынок.

– Губы? К-как? – прошептал я.

– Возьми нижнюю и потяни на себя. Проведи лезвием от одного уголка до другого. Кожа там мягкая, поэтому быстро поддастся.

Мне не нужно было объяснять, какая кожа у губ.

Я сам об этом знал.

Мальчишки в школе часто разговаривали о женских телах. Мы постепенно переходили на этап полового созревания, поэтому каждый был обязан заценить задницу Мередит и потрогать за доллар грудь Венди.

Это увлекало всех, кроме меня.

Я испытывал тошноту, когда смотрел на девочек, а особенно – на их рот. У всех он был разный: тонкий, полный, нежно-розовый, темно-бордовый. Порой доходило до того, что я видел во внутреннем дворе целующуюся парочку и убегал в уборную, чтобы вывернуть всё, что съел на обед.

Но сейчас это должно было прекратиться.

Я медленно отрезал ее нижнюю губу, неотрывно наблюдая за тем, как отделяется от лица посиневшая плоть. Нож скользил словно по маслу. Кровь текла по рукам, вызывая в груди странное вибрирующее чувство.

Это было не так сложно, как отрезать палец или ухо. Но мне хотелось де йствовать размеренно, совсем не торопясь , чтобы даже на том свете она почувствовала боль.

Сначала нижняя.

Потом верхняя.

– Молодец, сынок.

Отец похлопал меня по плечу, когда дело было сделано.

Мне нравилась его похвала. Нравилось, что самый важный в моей жизни человек гордится и хвастается перед своими друзьями мной, а не Малакаем. Потому что я его родной сын, а не он. Я заслуживаю любви, а не он. Всегда только я.

Однако иногда в голову пробирались другие мысли. Как папа раньше не узнал, что со мной делали? Разве он не слышал моих криков? Почему не спас от монстров, живущих не под кроватью, а в соседней комнате?

Нет, он просто не знал.

Я опустил взгляд на мертвое тело.

Вот и всё. Конец моей боли.

Или начало новой.

***

Казалось, эта ночь не может стать хуже.

Я не спал трое суток, поэтому вырубился прямо перед обветшалым трейлером Татум. Она занесла меня в свою комнату и прислонила к стене, зная, что я ненавижу кровати. И спать тоже ненавижу, но моему мозгу было плевать. Этот ублюдок подбрасывал в мои сны воспоминания, которые я хотел закопать на глубину девяти футов.

Через пару часов мы с Малакаем, Татум и Эзрой находились на заднем дворе председателя Верховного суда Великобритании, который месяц назад взялся за уголовные дела Таннери-Хиллс.

– Когда ты последний раз видел этот знак? – спросил Малакай и обнажил предплечье.

Я стиснул челюсти, увидев его изуродованную кожу. Выжженный символ треугольника, разделенный по горизонтали на девять частей, вызвал во рту горький привкус.

– Я ничего не знаю, черт вас побери! – зарычал судья Маршалл. – Развяжите меня, гребаные мрази! Вы все окажетесь за решеткой, если хоть пальцем меня тронете!

Я овладел искусством пыток в тринадцать лет.