Полуночное Масло использовалось в борделях, чтобы женщины могли избежать реальности незнакомого мужчины у себя между ног. Оно действовало только на женщин, и я никогда не видела, чтобы им пользовались сельские жители, кроме проституток. Я слышала истории о том, как оно уносило тебя в солнечное поле, где все, что ты мог чувствовать, это теплое солнце и высокую траву, ласкающую твою кожу. Ломка была болезненным опытом; я видела своими глазами, как бабушка лечила многих проституток от ее симптомов.

Я всегда знала, что я внебрачный ребёнок. Но теперь я узнала, что я внебрачный ребёнок шлюхи.

Это было не совсем то, от чего у меня скрутило живот. Было много проституток, искавших помощи, чтобы облегчить симптомы абстиненции, которые входили в нашу перекошенную деревянную дверь, и каждая из них была больна по-своему.

У моей матери не было другой причины остаться без работы и денег, если только у нее не было той единственной болезни, которая лишала проституток бизнеса. Оспа. У нее не было симптомов, поскольку на ее коже не было повреждений. Те, у кого проявлялись симптомы, умирали от них, а те, у кого их не было — выживали.

Было ли слишком рано для заметных симптомов? Или моя мать была одной из счастливчиков?

Я смотрела, как ее рвет на пол, и чувствовала, что меня саму сейчас стошнит. Почему моя мать выбрала такой образ жизни? Была ли жизнь шлюхи более захватывающей, чем жизнь по воспитанию ее дочери? Неужели мой отец был просто еще одним постоянным посетителем?

Мои глаза расширились, когда бабушка схватила кожаную сумку, наполняя ее хлебом и флягой с водой. Она собиралась отослать ее прочь? Независимо от того, как я относилась к своей матери, она все еще нуждалась в помощи. Мы никогда раньше не отказывали нуждающимся и не собирались начинать сейчас. Кроме того, учитывая ее нынешнее состояние, моя мать даже не выжила бы в будущем.

— Бабушка, ты не можешь отослать ее.

Она бросила на меня несчастный взгляд, ее карие глаза смягчились.

— Я не отсылаю ее прочь, Каламити.

Моя мать подняла голову, ее брови нахмурились.

— Ты действительно дала ей это имя?

— Я не давала ей имени. Ты дала, Рейна, — ответила бабушка, укладывая маленькое одеяло в кожаный мешочек.

Я в замешательстве не могла понять, почему бабушка собирала вещи и что означал их разговор о моем имени. Я всегда знала, что оно странное. Но предполагала, что бабушка хотела, чтобы я была не такой как все. Когда одна из соседских девчонок назвала меня трагедией, я заткнула ей рот кулаком. Я многому научилась с этим именем и не стала бы менять его сейчас. Я тяжело сглотнула, моя грудь сжалась. Осознание того, что моя мать назвала меня в честь трагедии, было, как ни странно, самой болезненной правдой этой ночи. Я хотела казаться равнодушной к этому, но не могла избавиться от чувства, как будто кто-то только что ударил меня кулаком в живот.

Рейна слабо покачала головой.

— Я говорила несерьезно, мама. Я не могу поверить, что ты могла сделать что-то подобное. Нет, на самом деле, я могу. Ты всегда была неумолима после смерти отца.

О, какое облегчение.

Она всего лишь пошутила.

— Не ругай меня. Мы обе видим, в какой беспорядок ты себя превратила, — сказала ей моя бабушка, прежде чем посмотреть на меня.

— Кэл, надень это.

Она сунула мне какую-то одежду.

Я подняла пару брюк и длинную хлопчатобумажную рубашку.

— Почему, ради всего святого Алирии, ты хочешь, чтобы я одевалась как мужчина?

— Потому что ты, должна быть, похожа на мужчину.

Загадки моей бабушки, сопровождаемые ударом в живот, были не тем, с чем я могла справиться.

— Перестань уклоняться, бабушка. Я не буду загадки разгадывать, пока ты не скажешь мне почему.

Она повернулась ко мне, ее взгляд был серьезным.

— Они знают, где ты сейчас, и тебе нужно уйти, пока они не добрались сюда.

Она швырнула в меня какими-то высокими кожаными ботинками, но я только взглянула на них, поскольку мое беспокойство росло, и я задумалась о ее здоровье. Лошадь, а теперь это?

— Ты выпила слишком много своего лечебного чая, бабушка? — спросила я, пока она нервными движениями рылась в своих столах.

— Сейчас не время для шуток. Я говорила тебе тысячу раз: если один из этих манжет снимется, произойдет что-то ужасное.

Я хотела сказать, что для моей матери это тоже было не лучшее время для кражи у меня. Но я прикусила язык.

— Что? Что должно произойти?

Была середина ночи; конечно, она не могла всерьез говорить о том, что мы куда-то уходим.

— У нас не так много времени. Одевайся сейчас же! Возможно, они уже обыскивают местность, — ее голос дрожал, и я чувствовала, как ее беспокойство окутывает меня, как плащ.

Она приподняла половицу и достала из дыры мешочек, затем пристально посмотрела на меня.