— Что ты сказала? — его брови взлетают вверх, но я просто качаю головой и беру случайную книгу, готовая уйти. — Нет, нет, нет, — он машет на меня пальцем, как будто я ребенок. — Ты не можешь взять книгу. Если хочешь почитать, то делай это здесь.

Я наклоняю голову в сторону, раздраженная этим внезапным правилом. Но не могу винить его, если он хочет быть особенно осторожным со своими книгами. Я смотрю на экземпляр в своих руках, раздумывая, остаться ли мне и почитать или просто уйти.

Не позволю ему издеваться надо мной.

Со звучным хмыканьем я плюхаюсь в кресло, открываю книгу и начинаю читать.

Только когда его хихиканье усиливается, я поднимаю глаза.

— Что?

Слово прозвучало немного грубовато. Он встает, садится на подлокотник моего кресла и смотрит в книгу.

— Я вижу, ты больше не боишься попасть под мои чары, — передразнивает он меня.

Я закрываю книгу и кладу ее рядом с собой, поворачиваясь так, чтобы смотреть ему в глаза.

— Ты воспользовался моим опьянением, — обвиняю я.

— О, теперь ты признаешь, что была просто пьяна, а не одержима, — его губы дрожат от удовольствия, и это только сильнее злит меня.

— Почему тебе так нравится мучить меня? — спрашиваю я его, выражение моего лица серьезно. Иногда я чувствую себя измотанной от нашего общения.

— Потому что тебя так легко разозлить, — удивляется он, опускаясь на пол передо мной. Одной рукой он касается моего лица, откидывая волосы в сторону. — Почему тебе нравится всегда идти против меня? — в ответ он задает свой вопрос.

— Потому что победа сладка. — Я поднимаю подбородок, готовая не показывать слабость.

— Знаешь, — начинает он, его рука все еще лежит на моем лице и мягко скользит по шее. И что-то внутри меня воспламеняется от одного этого жеста.

Боже мой! Неужели мое тело сломалось?

— Подчинение — это не проигрыш. Ты обнаружишь, что конечный результат может быть намного слаще... как прошлой ночью, — говорит он, облизывая губы. Мой взгляд останавливается на его губах, и картинки прошлой ночи проносятся в моем сознании и теле.

Его рука продолжает оставлять за собой пылающий след, спускаясь все ниже — пока я не ловлю ее.

— Прекрати это, — шепчу я, в моем голосе не хватает уверенности.

— Почему ты должна бороться со мной до последнего? — игривость исчезла, его тон стал серьезным.

И я впервые отвечаю ему честно.

— Потому что это единственное, что я могу контролировать, — мой голос звучит негромко, когда я признаю это, и его глаза темнеют. Я отворачиваюсь, не желая, чтобы он увидел уязвимость, отраженную в моем взгляде.

— Аллегра, — его рука нежно касается моей челюсти, когда он уговаривает меня посмотреть на него, — что ты имеешь в виду?

Все притворство исчезло, и впервые чувствую, что он может воспринимать меня всерьез. Я делаю глубокий вдох.

— Ты не представляешь, каково это — расти вдали от дурного влияния, потому что только тогда ты будешь достаточно чиста для своего будущего мужа. Чтобы кто-то ограничивал то, как ты одеваешься, ешь и даже думаешь. Хочешь знать, почему все смеялись над моим акцентом? Потому что у меня никогда в жизни не было нормального урока английского. Все, чему я научилась, я узнала через чтение — и даже это было мне запрещено. Мои родители хотели сделать из меня идеальную невесту — послушную и невежественную.

— Им это явно не удалось, — добавляет Энцо под вздох, и я отдергиваю его руку. — Прости, — говорит он, но не выглядит ничуть не извиняющимся.

— Мне никогда не позволяли делать то, что я хочу.

Энцо на мгновение задумывается, прежде чем спросить.

— Тогда почему ты была так подавлена, что вышла замуж за меня, а не за Франце? Он же не дал бы тебе никакой свободы.

— Потому что тогда, по крайней мере, все было бы не напрасно! — слова вылетают у меня изо рта прежде, чем я успеваю их остановить. — По крайней мере, у меня было бы одобрение родителей.

— Ты понимаешь, что ничто из того, что ты могла бы сделать, не принесло бы тебе их одобрения. Боже, Аллегра, они хотели только использовать тебя. Как ты думаешь, они сделали бы что-нибудь, как только увидели бы твое избитое и покрытое синяками тело — потому что, поверь мне, Франце далеко не самый нежный человек. — Я признаю правду в его словах, но от этого лучше не становится.

— Значит, я должна просто поблагодарить тебя, вот и все, да? — я весело смеюсь. Он все еще не понимает.

— Я не твой враг, Аллегра. И никогда им не был.

— Правда? — я откинулась назад, приподняв бровь. — Тогда, похоже, мы в тупике.

— В нашем мире не так много свободы, особенно для женщин. Но я не твои родители и не Франце. Я не хочу, чтобы ты морила себя голодом, и не хочу ограничивать твои мысли — они мне нравятся, — он слегка улыбнулся, — мы теперь в одной упряжке, и к лучшему или к худшему, мы связаны друг с другом навсегда.

— Это не значит, что мне это должно нравиться, — ворчу я, мой запас аргументов истощается с каждой секундой.