Было, наверное, около пяти, когда я заснула в круглом кресле, и только в начале седьмого проснулась с гитарой, все еще лежащей на коленях.

И теперь я пытаюсь потянуться.

Я не чувствую своих ног. И свою задницу. И одну руку, которая целый час была зажата между ногой и корпусом гитары. Я снимаю наушники и издаю зевок, который переходит в измученный стон, протирая глаза.

Когда я открываю их, в поле зрения появляется чашка кофе, которую сжимает татуированная рука.

— Не хотел будить тебя звуком кофемашины, — говорит Лаклан, когда я смотрю на него одним глазом, другим все еще не желая просыпаться. — Это растворимое, но я подумал, что оно поможет тебе прийти в себя.

Принимая чашку, я изучающе смотрю на него. Сегодня он кажется серьезным. В его голосе нет ни единой дразнящей нотки. Он смотрит на меня так, словно я умираю, и не знает, что делать. Между его бровями пролегла глубокая складка, и даже после того, как я сделала глоток мерзкой коричневой жижи, которую отказываюсь называть «кофе», он все еще в чем-то сомневается. Какое-то беспокойство волнами накатывает на него, несмотря на попытки скрыть это. Он даже выхватывает гитару из моих рук, когда я пытаюсь положить ее на пол.

— Ты не ложилась спать прошлой ночью? — спрашивает Лаклан, его взгляд скользит по моему лицу.

— Нет. Вроде, нет.

— Позавчера вечером ты тоже не спала.

— С нашей первой встречи твои наблюдательные способности, наконец, улучшились.

Лаклан вздыхает.

— Я уже говорил тебе. Я был без очков.

Я щелкаю пальцами и одариваю его коварной улыбкой.

— А я была накрашена. В десять слоев, — говорю я, ставя кружку на приставной столик и поднимаясь с кресла.

Лаклан закатывает глаза почти так же, как Слоан, и у меня в груди разливается тепло. Раздражать его намного приятнее, чем та отвратительная жижа, которую я беру с собой на кухню.

— Спасибо, что попытался, — говорю я, выливая кофе в раковину, — но это просто дьявол в жидкой форме, и теперь нужно изгнать дьявола из раковины. In nomine Patri, et Filii, et Spiritus Sancti13.

— Ты знаешь латынь?

Я фыркаю и ополаскиваю кружку.

— Я знаю Константина, Джона Константина, — как и ожидалось, когда я оглядываюсь на него через плечо, Лаклан ничего не понимает. — Ты на самом деле не смотрел «Константин»? Я думала, ты шутил, когда спрашивал на днях, но, честно говоря, меня нисколько не удивляет, что ты понятия не имеешь, о чем я говорю. В печи — для тебя самое место.

— Я думал, ты скажешь, что выучила это в школе-интернате, где познакомилась со Слоан. Эшборн, верно?

— Да, — на моих губах появляется слабая улыбка. Я удивлена, что он не подразнил меня в ответ. — Эшборн.

— Но ты не закончила учебу, — говорит Лаклан, усаживаясь и проводя рукой по поверхности моего нового кофейного столика. Я бросаю на него подозрительный взгляд, начиная молоть свежую порцию зерен эспрессо. — Слоан рассказала мне об этом недавно.

— Да. Мы закончили учебу дома у тети, с частными преподавателями.

— Почему?

Я издаю смешок.

— Не твое дело.

— Разве мне не следует об этом знать? Мы едем к твоим родителям через сколько, шесть часов? И мы почти ничего не знаем друг о друге. Надо быть убедительными. Я не хочу умереть в печи периодического действия.

— Поверь, тема моей учебы в Эшборне не будет обсуждаться за обеденным столом, — кофеварка для приготовления эспрессо жужжит и шипит, пока я готовлю два американо. Возвращаюсь с чашками в гостиную и сажусь напротив Лаклана, рассеянно вспоминая, что, наверное, выгляжу как оживший труп. Я пожимаю плечами и протягиваю ему кружку, которая скользит по блестящей застывшей смоле. — Ты должен знать, например, мой любимый фильм. Константин. Боюсь ли я сцены. Кстати, не боюсь. Или куда бы я хотела поехать в медовый месяц. Если бы он был, то в Индонезию. Мне нравятся орангутанги.

Лаклан слегка фыркает, издавая звук удивления.

— Я тоже хотел бы туда поехать, понырять.

Я киваю и делаю глоток кофе. Даже не отрывая взгляда от своей кружки, я чувствую, что он смотрит на меня так, будто я какая-то сломанная, и он не знает, как починить. На меня давно так никто не смотрел, что я уже и забыла, какие чувства это вызывало у меня раньше. Поврежденная. Непоправимая. Слабая. Но по какой-то причине я не хочу прилагать усилий, чтобы доказать обратное. Наверное, в этом и заключается ирония судьбы — быть замужем за человеком, которого у меня нет абсолютно никакого желания делать счастливым. В кои-то веки мне не нужно так сильно стараться, чтобы показать одно, хотя я чувствую другое. И это осознание с тревогой поселяется в моих мыслях. С Лакланом я могу выключить голограмму и просто существовать.

…Что ж.

Это прозрение пиздец как пугает меня.

Я делаю большой глоток кофе, но он все еще слишком горячий, и отставляю чашку в сторону.