— Видишь, что я делаю? Готовлюсь к свадьбе, украшая розочки. Обхаживаю, так сказать, — пожимаю плечами и разворачиваю цветок между пальцами, отрывая шипы. — Я всегда удивлялась, почему вы, женатики, не ведете себя более осмотрительно. Ладно, одинокие парни. Но вы такие же доверчивые. Сколько потребовалось времени? Всего день или два, чтобы заманить тебя в ловушку через соц. сети, прежде чем ты начал умолять о встрече?

— Чего ты от меня хочешь? — шипит он.

— Очевидно, чтобы ты умер, — я закатываю глаза и сыплю остатки блесток на розу, излишки оседают тонкой пленкой на коже Патрика. — Мне нравится называть это правосудием, но пусть оно будет блестящим. А еще мне нужен журнальный столик.

— Сходи в магазин.

— Но мне нравится делать все своими руками, — отвечаю я, пожимая плечами, и кладу розу рядом с другими. — Мой жених — боже, ненавижу это слово — переезжает завтра, и я хотела сделать смелое заявление, чтобы он не привез какую-нибудь дерьмовую холостяцкую мебель. И поскольку мне нравится оставлять маленькие трофеи от каждого педофила, которого я вычеркиваю из этого прекрасного мира, я решила убит двух зайцев одним выстрелом, понимаешь? Мне нужен журнальный столик, а ты педофил — это судьба.

— Ты ошибаешься, — умоляет Патрик, когда я открываю новую баночку с блестками и начинаю красить ими свежую розу.

— Нет, не ошибаюсь.

— Я не хотел никого обидеть.

— Но обидел.

— Если ты меня отпустишь, клянусь, я больше никогда и близко не подойду к школам.

— Что ж, по крайней мере, с этим я согласна. Ты точно больше никогда не приблизишься к школам, — со слабой, угрожающей улыбкой я наклоняюсь к перегородке и обдуваю поверхность розы, оставляя на коже ублюдка тонкое облачко искрящейся пыли. — Ты никогда не заманишь ни одну ученицу. Не тронешь ребенка. Никогда не украдешь ничье будущее. Никогда не сломаешь ничью душу, — я долго смотрю Патрику в глаза, серо-голубой оттенок радужной оболочки контрастирует с паутиной крошечных кровеносных сосудов на белках его глаз. Уже не в первый раз я жалею, что Слоан не знает об этой моей стороне. Ее талант удалять глаза своим жертвам, возможно, немного грубоват, но есть люди, которые заслуживают того, чтобы их лишили частей тела, и этот Патрик О'Нил, безусловно, хороший кандидат.

Но как бы ни было заманчиво посвятить Слоан в свое хобби, на которое она, по сути, меня вдохновила, это небезопасно. Поэтому я повторяю себе ту же мантру, как и всегда, когда возникает желание признаться:

Если она будет знать, то окажется в опасности.

Я глубоко вдыхаю аромат свежей розы, и лепестки нежно прикасаются к моей коже, а запах перекрывает пары смолы. Некоторое время я просто наблюдаю, как эпоксидная смола струится из крана. Чувство спокойствия охватывает меня, несмотря на бесконечные ругательства и мольбы Патрика. В сладком аромате розы и мерцании золота есть что-то такое правильное. Они отлично смотрятся друг с другом.

На моих часах звенит будильник, нарушая минутный покой. Одиннадцать утра. Слоан заедет за мной к часу, а свадьба назначена ровно на два. И я искренне надеюсь, что это создание стола поможет мне успокоиться не только перед предстоящей свадьбой, но и перед встречей с подругой. Когда я сказала ей через два дня после ее собственной свадьбы, что собираюсь выйти замуж за Лаклана Кейна, все это время она выпытывала у меня подробности, которыми я избегала делиться. Но думаю, пришло время, как говорится, сорвать пластырь.

— Что ж, Патрик, это было весело и все такое, — говорю я, опрыскивая последнюю розу клеем и посыпая ее блестками, потом складываю на стол вместе с другими цветами, которые я потом перевяжу ленточкой, — но мне пора идти. Важный день все-таки. Я хочу выглядеть на все сто, понимаешь? Этот комбинезон, наверное, не подойдет, даже если я выхожу замуж за настоящего придурка.

Нескончаемые мольбы Патрика становятся все громче, пока я встаю и стряхиваю пыль с одежды.

— Не смей делать этого, — говорит он, изо всех сил стараясь приподнять голову над вязкой жидкостью, наполняющей ящик.

Я улыбаюсь, полностью открывая кран на бочке с эпоксидной смолой и меняя песню в плейлисте. Тяжелый ритм доносится из динамиков, установленных на стенах.

— Не успел, — отвечаю я, подходя и берясь за металлическую ручку тележки, на которой стоит его символический гроб. — Я уже делаю.

Обхватив руками холодную сталь, я толкаю тележку вперед. Колеса скрипят, вращаясь по полированному бетону.

— П-пожалуйста, я у-умоляю тебя, — всхлипывает Патрик. Его взгляд мечется между мной и золотистой жидкостью, которая обволакивает его тело, когда я пододвигаю его поближе к крану. Она покрывает его ноги. Бедра. Низ живота. Вены проступают под бледной и потной кожей на его висках, когда мы двигаемся ближе, дюйм за дюймом. — Я дам тебе все, что ты захочешь. Все, что угодно.

— Мистер О'Нил. Ты, наверное, уже должен был понять, — толкаю тележку до тех пор, пока кран подвешенной бочки не оказывается прямо над его горлом. Его учащенный пульс исчезает под мерцающими волнами смолы. — Я хочу то, что ни один мужчина не сможет мне дать просто так.