Сердцебиение резко учащается, когда я понимаю, что придется пройти дальше. Вместо того, чтобы продвигаться таким же образом к парковке и выйти из-под навеса, я решаю держаться ближе к зданию. Мне нужно что-то для устойчивости. Держа в руках пластиковые бутылки, прижимаю костяшки пальцев к кирпичной стене и двигаюсь боком в направлении брызг. С каждым слепым шагом капли становятся все крупнее, и когда, наконец, волосы намокают, и вода начинает холодить кожу, я останавливаюсь. Не могу вспомнить, в какой бутылочке шампунь, а в какой кондиционер, и я слишком напугана, чтобы открыть глаза и проверить. Поэтому выбираю вслепую. Выдавливаю содержимое на руку и начинаю яростно тереть все свое тело.

Я слышу шипение в воздухе перед следующим раскатом грома. Он ударяет так близко, что земля дрожит под ногами. А люди на крыше возбужденно кричат и нервно смеются.

Люди на крыше!

– Нет! – кричу, возможно, вслух, обуздывая страх и пытаясь убедить себя, что я не снаружи.

Мир с его страданиями больше не существует. Я покинула его. Здесь нет триггера, который мог бы навредить мне. Но есть я… и триггер срабатывает – когда делаю еще один шаг из-под навеса и чувствую, что мои ноги погружаются во что-то рыхлое и мягкое, такое же знакомое, как охота за пасхальными яйцами босиком и летние игры в пятнашки, – я обнаруживаю его.

Гремит гром, и боль пронзает меня, как электрический разряд, идущий от земли. Трава под моими ногами ранит больнее, чем что-либо, с чем я могла здесь столкнуться, но я так истосковалась по ней, что не могу заставить себя переместиться.

Я чертовски сильно скучаю по всему этому.

Шампунь, стекающий по моему лицу, пахнет летними каникулами, и я не могу совладать с нахлынувшими воспоминаниями и сдержать слезы. Я вспоминаю, как мой папа брал меня в океан на такую глубину, что я едва могла коснуться дна, и показывал мне, как находить морских звезд пальцами ног. И то горе на его лице, когда мама сказала, что мы должны выбросить их всех обратно. И звезду, которую он спрятал в своем чемодане, а после вся машина месяцами воняла дохлой рыбой.

Воспоминания несутся все быстрее и быстрее, обрушиваясь на меня со всех сторон. И вот, – я уже на коленях, и трава смята под моими ногами. Прохладная грязь хлюпает между пальцами. Я зарываю их в мягкую землю, отчаянно нуждаясь в чем-то, за что можно было бы ухватиться, но травмирующие воспоминания не дают мне этого сделать.

Фейерверки четвертого июля.

Сморы* возле бочки, в которой сжигают все собранные осенние листья.

Рождественские фильмы. Я лежу, свернувшись калачиком возле мамы на диване. Носочки для подарков. Сильно подгоревшее печенье для Санты. Застаю своего отца в три часа ночи, заворачивающего подарки с сигаретой во рту.

А потом я вижу Уэса… красивого, осторожного, раненого Уэса, спящего в моей ванне после того, как похоронил их обоих.

Пробую пошевелить ногами. Я должна уползти от этого кошмара. Мне нужно вернуться внутрь. Мне необходимо избавиться от запахов, текстур и звуков этого несуществующего мира. На дрожащих конечностях я ползу обратно к двери и не останавливаюсь, пока она плотно не закрывается за мной.

Снова прижимаюсь спиной к прохладному металлу. Делаю глубокие вдохи, ощущая сильный запах плесени. Продолжаю до тех пор, пока пульс не начинает приходить в норму.

Когда открываю глаза, ожидаю почувствовать облегчение. Я вернулась в свой безопасный новый мир. И мне никогда не придется открывать эту дверь снова.

Но в ту секунду, когда мой взгляд падает на вход магазина «Хелло Китти», именно это я и делаю.

Я поворачиваюсь, широко распахиваю эту гадину, и меня выворачивает.

***

сморы* – американский десерт, состоящий из двух крекеров «грэм», между которыми кладут поджаренный на костре зефир маршмэллоу и кусочек шоколада. Традиционно лакомятся сморами во время посиделок у костра в летнем лагере. («s’mores» происходит от «some more»)

ГЛАВА

XV

3 мая. Рейн

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть, и от этого захрустели хрупкие страницы древнего каталога смокингов, на котором я сижу.

– Входи, – кричу, но мой голос подводит меня после часов, что я провела рыдая. На этом самом месте. Со вчерашнего дня.

Я прокашливаюсь, чтобы попробовать снова, но решаю не отзываться. Меня не волнует, кто там. Я не хочу, чтобы они входили.

Дверь в офис «Савви Формалвеа» все равно открывается, впуская полоску света из коридора. Она разрастается на полу и замирает в нескольких дюймах от меня.

– Йоу, босс…

Ламар останавливается в дверном проходе. Короткие, беспорядочно торчащие дреды подпрыгивают, когда парень крутит головой, пытаясь понять, есть ли я внутри. Затем он фыркает от смеха:

– А чё ты тут сидишь?

Я вглядываюсь в него, будто из глубины могилы. Как будто жизнь живых людей находится за пределами моего понимания. И то, что они говорят, и то, что чувствуют. Плевать. Я помню, что тоже жила и делала это. Просто не помню как.