— Не нравится тебе тут? — осматриваюсь и я тоже. — А по-моему, отличное место. Самое то, чтобы изучать анатомию.

— Чего? — в глазах ее плещется дикий первобытный ужас. Но как же красиво это выглядит! Меня прямо плющит…

— Того. Пробелы надо активно восполнять, Лисица, — поясняю терпеливо. Очень уж медленно до нее все доходит.

— Ты с ума сошел?

Она еще и спрашивает!

— Можно, конечно, в кабинет физики пройти. Он как раз напротив, — говорю ей на полном серьезе. — Взаимодействие магнитных волн на практике рассмотреть.

Алена пятится назад. Врезается бедром в стол, стоящий за ее спиной. Комично ойкает, потирая ушибленное место. Замирает и забавно морщится.

Растяпа…

Когда делаю пару шагов вперед, она снова собирается удрать. Да только не успевает.

— Магнетизм похож на электричество. Он характеризуется положительными и отрицательными признаками, — начинаю я свой рассказ, подступая ближе.

— Не люблю физику, — спешно прерывает меня она, в привычном защитном жесте, выставляя между нами руку.

— Магнит — это материал с совершенно особыми свойствами. Любой магнит имеет два полюса, и да, магниты могут притягивать друг друга: южный полюс одного магнита притягивает северный полюс другого…

— Это вот все сейчас к чему? — перебивает настороженно и недовольно при этом хмурится.

— Ну как же… Не ты ли Харитоновой говорила о том, что мы с тобой — абсолютно разные. Как плюс и минус, Лисицына. Как север и юг.

— Подслушивал, значит? — злится ни на шутку.

— Нет. Донесли, — отвечаю честно. — Да успокойся ты, это не Харитон. Из рыжей точно ничего не вытащить. Я уже не раз пробовал, но она — крепкий орешек. Не расколоть…

Еще на шаг ближе. И вот, девчонка совсем рядом.

— Рома, давай в зал вернемся, — отчаянно просит она.

— Мне и тут хорошо, — касаюсь зудящими пальцами ее завитых волос. — Лисица… ты бы могла простить меня? За все.

— Что? — спрашивает, напряженно наблюдая за моими действиями.

— Ален… Я спать не могу. Есть не могу, — признаюсь откровенно. Не стесняясь своих чувств к ней, которые медленно убивают меня день за днем. Плевать. Пусть рассмеется мне в лицо, если захочет…

— Так надо тогда обратиться к врачу, — советует, пытаясь оставаться невозмутимой.

Глаза опять опустила. Не может почему-то долго смотреть в мои… Наверное, смущается. И это, черт возьми, так прекрасно! Так искренне и по-настоящему, что рана в груди становится только больше. Скоро там будет зияющая дыра…

— Не поможет мне врач, — склоняюсь к ее уху.

— А что болит-то? — справляется будничным тоном.

— Полый фиброзно-мышечный орган, который, функционируя как насос, обеспечивает движение крови в системе кровообращения.

Позволяю себе коснуться губами тонкой кожи. Легонько, дабы не спугнуть.

— Ааа? — дергается и не понимающе переспрашивает дрогнувшим голосом.

Видимо, есть надежда на то, что не я один сейчас плохо соображаю…

— Сердце болит, Лисицына, сердце, — поясняю тихо и, не удержавшись, жарко целую ее в шею, притягивая неожиданно вспотевшими ладонями за талию к себе.

— Каааардиолог нужен, — шумно выдыхает и замирает. Хватается пальчиками за рубашку, сгребая ткань в кулак. Снова робко пытается отодвинуть от себя.

— Это не лечится, Лисицына, — выношу диагноз почти шепотом, дурея от мурашек, что бегут по ее коже. — Платье это еще твое… Как контрольный в голову. Ты меня добить им решила, м?

— Нннет, — вздрагивает, когда я сжимаю ее хрупкое тело в своих руках чуть сильнее.

Не раздавить бы… Худенькая до невозможного. Вообще, что ли, не питается?

— Да-да, — глубоко вдыхаю аромат ее волос. Дорвался… А то ходил как маньяк за ней по пятам, украдкой улавливая запах, что щекочет ноздри.

Честно говоря, увидел ее в зале, и аж поплохело. Воздух из легких вышибло как будто. Это ж смотреть невыносимо, чуть не ослеп. А еще захотелось отобрать у Юнусова пиджак и срочно надеть его на Лисицыну.

Н-да… сдвиг по фазе.

— Ро…ма, отпусти, пожалуйста, — звучит практически как мольба, но не так уж она и протестует…

— Извини, не могу, — отодвигаюсь, чтобы дать ей возможность немного успокоиться, однако пальцы все равно меня не слушаются. Тянутся к ее лицу. Оглаживают скулу, опускаются ниже к губам.

— Что значит не могу? — спрашивает испуганно, не размыкая век.

А я все смотрю. Смотрю на нее — и внутри целый ураган неистовый поднимается.

Когда ж меня так затянуло безбожно…

— То и значит. Не могу и все тут, — жму плечом. — На этот раз, Ален, тебе придется меня поцеловать. Смирись уже.

— Еще чего, — отворачивается влево, вспыхивая как маков цвет. Клянусь, даже в полутьме это замечаю.

— Я хочу… — порывисто прижимаюсь губами к ее виску.