Мама плакала, пила валокордин, хваталась за сердце и причитала: «Ну как же так, Даша! Как же так? Стыд какой! Позор какой!»

Леше пришлось вызвать врача, потому что ей стало плохо после этого семейного скандала.

Из-за меня. Все из-за меня.

Я очернила репутацию добропорядочной семьи. Не оправдала родительского доверия. Огорчила их и разочаровала.

Но не буду лгать, не только это ранило мое кровоточащее сердце…

В ушах гудело.

Спор. Всего лишь спор.

И как легко теперь было объяснить настойчивое внимание Ромы. Слова и поступки Яна. Его нежелание видеть меня рядом с Беркутовым.

Я стала для них разменной монетой. Временной забавой. Игрушкой. А значит, все было не по-настоящему.

Теплоход. Крыша с ночной панорамой Петербурга… Прогулки по заснеженной Москве. Традиция обмениваться книгами и непременно обсуждать их. Его картины. И то, что было между нами.

Фальшь. Имитация.

Наивная девочка-дурочка. Повелась. Да впрочем… сама охотно отдала ему и тело, и душу.

Ведь просто хотела его отогреть… Теплом, которого он давно не чувствовал.

«Да-ша» — жаркий шепот россыпью мурашек по коже.

Смотрит своими глазами невыносимыми. В самую глубь. Неотрывно. Ни на секунду не отпуская. Поджигая нутро. Выдирая наживую захлебывающееся кровью сердце.

Тону в почерневшем зеленом море.

И снова острую тишину разбивает его хриплое, страстное «хочу» и мое нежное, трепетное «люблю», сказанное одновременно.

Уже тогда стоило понять, что для него наше «вместе» ровным счетом ничего не значит. Но нет, я слепо верила в то, что он испытывает ко мне нечто особенное.

Ловит ртом мой судорожный вздох. Целует… То медленно и чувственно, то нетерпеливо горячо.

Гладит испачканными краской пальцами мое лицо, волосы. Собирает губами слезы, замершие росой на ресницах. И мой внутренний протест гаснет. Как погасла бы свеча от сильного ветра.

Очередная девочка, которую он быстро уложил на лопатки. Вот кем я для него была…

— Даш, идем? — Ритка осторожно трогает меня за плечо.

Сморгнув пелену болезненных воспоминаний, выдыхаю и трясущимися руками складываю вещи в сумку.

Не думать. Не жалеть себя. Ни в коем случае, нет.

Еще одна пара проходит словно в тумане. А потом мы отправляемся в студенческое кафе, где передо мной обед, к которому даже притрагиваться не хочется. Потому что напротив сидят Он и Она.

Теперь еще и за общим столом находиться будем? Зачем она привела его сюда?

Инга без умолку болтает, поклевывая ненавистный овощной салат. Улыбается. Кокетничает, не забывая при этом томно стрелять глазами. То и дело невзначай касается плеча Яна. Его волос.

Щебечет что-то, а потом и вовсе целует. Коротко, игриво, но и этого достаточно для того, чтобы в моей груди взорвалась граната, осколки которой мешают дышать.

На столе лежит тетрадь по теорфонетике, и я пытаюсь сконцентрироваться на ней. Но получается из рук вон плохо… Текст скачет и плывет.

— Бобылыч, — проходящий мимо Яковлев, останавливается у нашего стола. — Ты за шутку со стикерпаками не дуйся. Чисто поржать, не в обиду. Вот те в знак примирения и компенсации морального ущерба…

Ставит на стол поднос.

— Первое, второе, толстая сосиска в тесте, пару булок. Все, как ты любишь, — подмигивает ей.

— Ну ты и придурок, Тоха! — смеется Инга, качая головой. — Забей, Бобылыч.

Щеки Ритки стремительно покрываются красными пятнами, глаза наполняются слезами, а меня вдруг такое негодование захлестывает… То ли оттого, что терпению пришел конец, то ли потому что вижу, как ей больно. Как он измучил ее своими постоянными издевательствами и унижениями. Кто право дал? Всему есть предел!

Резко смахиваю поднос влево. Тарелка с борщом переворачивается и в полете заливает светлые брюки Антона. В районе паха и ниже. Хаотично и неравномерно разбрызгивая содержимое неаккуратными кляксами.

Инга визжит, ведь посуда с громким «дзинь» разбивается о плитку, разлетаясь битыми частями в разные стороны.

Гул в кафетерии на секунду прекращается. Все взгляды устремляются к нашему столу.

— Приятного аппетита!

— Ты… ты че, Арсеньева? Спятила?! — Яковлев ошарашено смотрит на испачканные штаны и джемпер, которому уже никогда не стать белоснежным. — Да ты вообще в курсе, сколько эти шмотки из ЦУМа стоят?

Пялится на меня возмущенно. Выдергивает салфетки из рук не менее изумленной Вершининой и выдает крепкий забористый мат.

— Пошел отсюда, урод моральный! Вообще не приближайся. Тебе ничего с ней не светит! — прищуриваюсь зло.