— Папа… — она как-то сникает и странно меняется в лице. — Папа у Степаныча. Садись. Ты голодная? Я тут салат нарезала, курицу запекла. День рождения, как никак.
День рождения. Он у нас с ней в один день. А я без подарка. Стыдно. Что-нибудь куплю для нее завтра.
— Чай налить?
— Да я, наверное, ничего не хочу, мам.
— Тебе надо… Вон какая худющая!
Выставляет передо мной салатницу, тарелку с кабачками и блюдо с запеченой курицей. Присаживается напротив.
— Как твои дела? Учеба? Работа?
— Все нормально, — глаза в глаза.
Учеба. Работа. Разве ты не видишь? От меня одна оболочка осталась. Я ведь даже живой себя не чувствую.
— Ешь.
А я понимаю, что кусок в горло не лезет. Ее показная радушность так не вяжется с теми эмоциями, что написаны на осунувшемся, постаревшем лице.
— Мам…
Из ее глаз начинают катиться слезы.
— Ой, дочка… Врешь мне. Все ты врешь! — достает платок из кармана застиранного халата. — Домой теперь вернешься?
Неужели Леша все рассказал ей? Но я ведь просила. Никому.
— Я…
— Боже мой, Даша, ничему тебя жизнь не учит! — рыдая, качает головой. — Ну куда нам внуков сейчас? — смотрит на мой абсолютно плоский живот. — Отца сократили, он пьет беспробудно. Бабушка после перелома не встает. Я сутками с ней вожусь. Ну почему ты совсем о нас не думаешь?
— Какие внуки, мама? — уточняю ошарашенно.
— Я все знаю. Сережа утром мне звонил. Поздравлял… Как-то само собой разговорились.
Ах, Сережа звонил! Это многое объясняет.
— Такого парня бог послал! А тебя понесло опять! По рукам пошла!
— Мы просто расстались, только и всего.
По рукам пошла.
Во мне закипает обида.
— Дитя нагуляла и сразу о родителях вспомнила!
— Мама, посмотри на меня, пожалуйста, — в отчаянии кричу я.
— Столько сил в твое воспитание вложили! С таким трудом в один из лучших вузов страны устроили! — ее плечи ходят ходуном.
— Мама, — выдыхаю порывисто.
— Я-то помогу, чем смогу, но ты хоть представляешь, какой позор нас ждет? — она громко сморкается. — Слухи поползут среди соседей, знакомых, родственников. Скажут, привезла из столицы в подоле. Учебу бросила. Срам какой…
Вспоминается Ритка. Прямо как будто ее слова звучат.
Встаю. Возвращаюсь в прихожую.
Ноги механически влезают в сапоги.
Рука сдергивает с вешалки пуховик.
Вообще ничего объяснять не хочется. Так противно и тошно вдруг становится.
Зачем я сюда приехала? На что вообще рассчитывала? На сострадание, поддержку и тепло? Смешно. Эти люди давно поставили на мне жирный крест.
— Ну куда ты собралась на ночь глядя?
— Не могу здесь находиться.
— Натаааш, чего там? — затягивает бабушка. — Воды мне дайте! И пусть эта хать зайдет поздороваться. Совсем совести нет?
Небрежно повязываю шарф на шею. Хватаю рюкзак, брошенный на пороге, проворачиваю ключ влево.
— Дарина… — мать цепляется за рукав моей куртки. — Подожди, куда же ты? Дарина… Даша!
— Нет причин так убиваться, мама. Я не беременна, — обернувшись, успокаиваю ее, уже стоя на лестничной клетке. — И даже если это когда-нибудь случится, поверь, вы будете последними, кто узнает. Прощай.
Сбегаю по ступенькам, толкаю тяжелую дверь подъезда на улицу. Задыхаясь, глотаю морозный воздух, потому что внутри все горит. Плавится.
Даже и не помню, как в метро оказалась. И как вернулась в Толмачево — тоже.
Сижу и смотрю на большую, нарядную елку, мерцающую разноцветными огоньками. Глаза сухи, лишь ладони немного дрожат. Белый шум в голове, зияющая дыра в груди.
Я так хотела домой, а оказалось, что его у меня и нет вовсе.
Ничего нет.
Никого нет.
Совсем никого…
Ночевать остаюсь в аэропорту. Просто потому что не знаю, что мне делать дальше и куда идти. Надо что-то решать, а я сейчас на это вообще не способна. Такая безысходность накрыла, что хоть вой. Да только слез не осталось.
Возвращаться в Москву не хочу. Оставаться в Новосибирске тоже. Здесь, конечно, есть родственники и знакомые, но, учитывая мой внешний вид, соваться к ним в гости — полнейшее безумие. Ведь случится страшное! Поползут слухи и домыслы, а этого так боится мама!