Я напрягаюсь, когда он подходит ближе, но не смею пошевелиться, на случай, если я неосторожно использую какую-нибудь другую магию против гребаного правителя.

Он подходит, и я остаюсь совершенно неподвижной, пока его глаза ищут мой взгляд. Я завороженно смотрю, как его дар выходит на поверхность, его глаза светятся сплошным белым светом, как у любого другого Одаренного, которого я видела до сих пор.

Но он сказал, что мои черные, и Зик тоже кое-что упомянул.

Найт кивает.

‒ Зик видел их. Министерство, они тоже видели в его воспоминаниях.

Белые глаза Найта продолжают светится, и в моей груди разгорается жар.

Энергия пульсирует во мне, и низкий гул раздается, из какой-то более глубокой части его.

‒ Найт, ‒ я не хотела произносить его имя.

‒ Ты… ‒ он смотрит мне в глаза, как будто не видит меня. Как будто он видит кого-то или что-то другое. ‒ Ты гребаное совершенство.

Мгновение спустя его лицо преображается. Вспыхивают гнев и разочарование, и он отступает от меня. Его губы кривятся, когда он обнажает зубы.

‒ Держись, блядь, подальше от всех, ты меня понимаешь? Особенно от моей семьи, и если я снова увижу тебя рядом с Зиком, я, блядь, буду душить тебя до смерти снова и снова, и только когда ты превратишься в груду никчемной гребаной плоти на полу, умоляющую, чтобы это закончилось, я убью тебя.

С этим образом, запечатлевшимся в моем сознании, он уходит, и ничто в моей жизни никогда не было яснее, чем мысль, которая приходит в голову мгновение спустя.

Я должна выбраться отсюда.

Я должна убираться нахуй отсюда и сейчас же.

Эта мысль не должна навевать грусть. Это то, чего я хочу.

Уйти. Вернуться домой.

Так почему, черт возьми, мое сердце чувствует, что оно разбивается, и уже не в первый раз?

Найт

Это сработало. Мое принятие в ту ночь, когда я украл у нее память обо мне и нашей связи, о том, как я хладнокровно, блядь, убил Бена.

Ее дух вырвался на свободу, и она чертовски великолепна. Сильная, смуглая и с каждым днем становится все более беспокойной.

Черт! Мне нужно увести ее отсюда, пока она не убила всех, кто стоит на пути к тому, чего она хочет.

Меня.

Моей связи.

Мой гребаный монстр, который оплакивает ее за клеткой, которую я воздвиг вокруг него. Не то чтобы я мог освободить его, если бы захотел. Чтобы это произошло, она должна принять меня, как своего, а я упустил единственный гребаный шанс на это. Я украл у себя свою гребаную пару.

«Я, блядь, не могу ее оставить. Они убьют ее, если узнают, кто она такая», ‒ напоминаю я себе.

Или они попытаются, и она в конечном итоге сделает то, чего они все боялись ‒ она разнесет их всех к чертям, как это сделал ее отец.

Или я убью их всех за попытку прикоснуться к тому, что принадлежит мне, и повести мой народ на войну еще до того, как корона будет возложена на мою голову.

Мне нужно, чтобы она была подальше отсюда. Я мог бы сделать это одним предложением, как я сделал со змеиной цыпочкой, но слова, блядь, не складываются. Вот почему я еще не выбрал гребаную королеву.

Я не могу отказаться от нее. Пока нет.

Может быть, никогда…

Двадцать один

Лондон

В воздухе ощущается какое-то изменение. Нехорошее.

Сегодня вечером ужин подается в том же зале, что и с момента моего приезда, но на этот раз пуст не только весь стол членов совета, но и стол королевской семьи. Или почти, во всяком случае.

Королева Козима здесь.

Она сидит одна в центральном кресле; кресло, которое Найт занимал каждый день, кроме сегодняшнего.

Меня нервирует не то, что она здесь единственная, а то, как она смотрит исключительно на меня.

Каждые несколько секунд у меня возникает покалывающее чувство, как будто она пытается разрушить барьер, о котором я и понятия не имела, что воздвигла, но начинаю думать, что, возможно, мне не придется этого делать.

Защитные заклинания, которые должны выучить все Одаренные, помогающие удерживать других от уговоров, очень просты, но я думаю, что Зик был прав в своем предположении. Я думаю, у меня есть какой-то щит, потому что та толика магии, которой мне пришлось научиться, никак не может удержать силу королевы вне моего сознания.

Что еще более странно?

Она не единственная, кто пялится.

Все девушки перешептываются, глядя на меня, а руки официантов дрожат каждый раз, когда они появляются рядом, чтобы наполнить бокал или поставить передо мной еду.

Они подпрыгивают, когда я благодарю их, и они растворяются в пространстве, воздух наполняет привкус протухшего сидра, страха.

Они боятся меня.

Но почему?