― Ты сама по себе, малышка, ― папа хлопает меня по плечу. Я улыбаюсь дяде Маркусу самой своей слащавой улыбкой, надеясь, что мое обаяние все еще действует на него. Возможно, мне нужен неряшливый пучок на макушке и моя доска, зажатая под мышкой, потому что его выражение лица остается жестким, бесстрастным.
Он смотрит на Мэддокса.
― Прямо сейчас я не счастлив, и возможно, это никогда не изменится, но будь проклят, если когда-нибудь встану на пути к счастью для своего Херувимчика, но знай, если она хоть слезу прольет из-за тебя, тебе придется иметь дело со мной, понятно?
― Боже мой, ― я качаю головой. Мы привыкли считать его чрезмерную опеку следствием того, что они с женой никогда не смогут иметь детей, и это, наверное, сыграло большую роль, но также я твердо верю в душевную связь. И у нас она очень крепка.
Мэддокс, будучи дерзким придурком, которым он и является, отдает ему честь и подмигивает.
― Понял.
Мэддокс ― крутой задира, но как я и говорила, дядя Маркус старой закалки.
Дядя поворачивается ко мне.
― Привет, Херувимчик, ― он сжимает мои щеки, и я таю. Он заноза в моей заднице, но люблю его.
― Ты же осознаешь, что у меня больше не пухлые щеки, правда? ― мой голос приглушен, потому что я оказываюсь прижата к его рубашке.
― Я знаю, ― Маркус целует меня в макушку и, отпустив, отходит. Дядя бросает быстрый взгляд на Мэддокса, который садится рядом с моим отцом, открывает пиво, а затем смотрит снова на меня. ― Будь осторожна, хорошо?
― Это из-за твоего чутья? ― спрашиваю я шепотом.
Дядя Маркус известен своей «чуйкой». Я бы сказала, что это все дерьмо, но он раскрыл много дел, полагаясь на нее. Его чутья достаточно, чтобы найти улики против людей. Так что сейчас мои шансы выглядят не совсем хорошо.
Он легонько мне улыбается.
― Нет, просто говорю.
Ложь.
Дядя Маркус ужасный лжец.
Он идет назад к грилю, и я занимаю место рядом с Мэддоксом, который сейчас разговаривает с папой о бое.
Я не обращаю внимания на их разговор, когда мы с Шаникой начинаем говорить про ее новенький маленький проект ― бутик одежды. Отлично. Потому что мир нуждался в еще большем их количестве.
― Твой папа отличается от мамы, ― говорит Мэддокс, толкая меня вперед на качелях.
Деревянные качели, свисающие с ветки старого дерева, находятся здесь с того времени, как я была маленькой девочкой. Я думаю, у моего папы не хватает духу срубить его. Как я и говорила, эмоциональный барахольщик.
Хихикаю, глядя на патио, которое теперь освящается маленькими декоративными свечками, свисающими с перил. Солнце уже село, и ночь превращает воздух во влажный.
― Так и есть. Думаю, именно поэтому это всегда срабатывало с ними, знаешь?
Он останавливает качели и обходит их, чтобы встать ко мне лицом, опускаясь до моего уровня. Рассматривает мои глаза.
― Возможно.
Я отвожу глаза от него, не в силах позволить себе потеряться в том, что ощущается как бесконечный океан.
Пальцами парень обхватывает мой подбородок, заставляя меня посмотреть обратно на него. Мое зрение почти расплывается от того, насколько близки наши лица.
― Аметист…
― Мэддокс, ― отвечаю я, затаив дыхание.
― Мы делаем это? ― спрашивает он, наклонив голову.
― Мы можем попробовать.
Его плечи расслабляются, губами легонько касается моих.
― Мы можем попробовать.
На следующий день мы возвращаемся в кампус, и я поднимаюсь по лестнице своего общежития, а на лице у меня глупая улыбка. Позже прошлой ночью, папа отвел Мэддокса спать в гостевую комнату на другом конце дома ― как я и ожидала ― но на следующий день, прежде чем мы последовали друг за другом назад в Нью-Йорк, мы остановились в старой, заброшенной больнице, где привыкла кататься на скейте, когда оставалась у отца. Старые, потрескавшиеся стены все еще были покрыты бунтарскими граффити, и внутри царила темнота, которая оставляла липкую сырость и прилипала к коже, но мне это нравилось. Это питало мою тягу к адреналину. Несмотря на то, что стены были старыми, держали в себе мои детские воспоминания о том, как я училась кататься на скейте. Старая больница Святой Катерины было местом, где началась моя одержимость скейтом; вывеска на парадном входе стала нечеткой от старости.
― Куда ты меня ведешь? ― спросил он, снимая свои очки-авиаторы и бросая их в машину. Мэддокс закрыл водительскую дверь и снова посмотрел на здание.
Я схватила свою доску с заднего сиденья своей машины и положила ее на землю. Завязывая волосы в пучок, улыбнулась.
― Будучи ребенком я часто сюда приходила. Именно здесь научилась кататься на скейте.
Я подняла скейт, указывая на высокое здание. Мэддокс последовал за мной, взяв меня за руку.
― Как часто ты бывала у своего отца?
Я пожала плечами.