Хочу поддаться ярости и сказать ему идти к черту, потому что мне плевать на их отношения, но не делаю этого. Потому что как бы сильно, бл*ть, не презирал все, на чем они с Джессикой построили свои отношения, я уважал своего старика. Ну не п*здец ли?

― Мэддокс… ты также должен быть сосредоточен на этом бое, на своей карьере. У тебя не может быть отвлекающих факторов. Я думал, вы договорились быть друзьями? Что случилось?

― Она случилась, мы случились, вот что, ― говорю я, откидываясь на спинку дивана и вытягивая ноги. ― Послушай, меня не очень волнует, что кто-то другой или ты, скажете о ней. Я буду делать то, что ощущается правильно, и прямо сейчас она для меня ощущается правильно. Если это изменится в будущем, я по-хорошему дам ей об этом знать, а это куда больше, чем кому-либо предлагал, и ты это знаешь.

― У тебя есть чувства к ней? ― спрашивает папа, внимательно меня изучая. Я перевожу свое внимание от него на газовый камин. Языки пламени лижут друг друга в пламени.

― Пока нет, и я не знаю, что произойдет в будущем. Но прямо сейчас, ― я снова смотрю на него: — Это то, что планирую делать.

Я возвращаюсь в свою квартиру и пакую сумку.

Если бы у меня была привычка грызть ногти, сейчас мои пальцы были бы все в крови. Я расхаживаю туда-сюда по парадному крыльцу дома отца, а мои глаза приклеены к фонтану посреди подъездной дорожки. В нем есть скульптура, которая выплескивает воду. Ненавижу эту скульптуру. Ему нужно поменять ее. Я слышу машину Мэддокса прежде, чем вижу. Любой бы мог ее услышать, с его громким восьмицилиндровым двигателем, который может пробудить сам ад.

Облизываю губы, раздавливая этих шаблонных бабочек, которые вот-вот должны закружить у меня в животе. Я бы обрезала им крылья ― просто не прямо сейчас, потому что как неудачница, была зависима от адреналина. Как мотылек на пламя, только оно слишком большое, чтобы просто подрагивать на моих хрупких крыльях. Огонь может воспламенить их.

Мэддокс выходит из своей машины. На нем джинсы и толстовка с капюшоном, поверх которой надета кожаная куртка. Парень вытягивает руки над головой, пока обходит машину и медленно направляется ко мне. Его футболка приподнимается вверх, обнажая кубики и эти превосходные V-образные мышцы, что спускаются под джинсы.

― Привет, ― говорю застенчиво. Внезапно я уже не такая крутая.

― Иди сюда, детка, ― он подходит ко мне с важным видом и притягивает к своей груди. Я тихо вдыхаю, впитывая мягкость мыла и кожи, чтобы успокоить самые одинокие части своей души.

Сделав шаг назад, поднимаюсь на цыпочки и целую его в губы.

― Как прошла твоя поездка?

― Довольно быстро.

Я хватаю его за руку и игнорирую тупую боль, что пронзает мою грудную клетку.

― Иди познакомься с моим отцом.

― Я уже встречался с твоим отцом, Эми.

― Когда? ― я поворачиваюсь к нему лицом, как только мы подходим к входной двери.

― Когда он был куда меньше, чем сейчас, ― отвечает мой папа, подходя к нам.

Мэддокс ухмыляется, протягивая руку моему отцу.

Папа пожимает ее. Я пытаюсь понять, что он думает о Мэддоксе.

― Я приму это как то, что мне не нужно читать тебе нотацию, потому что твой старик, вероятно, уже сделал это, и ты еще не встречался с ее дядей Маркусом…

― Правда, ― бормочу я.

―…который находится прямо на моем заднем дворе.

Я виновато улыбаюсь Мэддоксу.

― Извини. Он настоял на том, чтобы встретиться с тобой.

Мэддокс пожимает плечами, притягивая меня к себе и целуя в макушку.

― Расслабься, детка.

Он хоть немного был напуган? Это почти оскорбительно.

Мы следуем за папой к патио, где Маркус стоит у гриля. Его жена, Шаника, сидит за столом с бокалом вина, смеясь вместе с Ларой. Они обе замолкают, когда появляемся мы. Лара бросает взгляд на Мэддокса.

Шаника вежливо улыбается нам обоим.

Лара встает и протягивает руку.

― Мэддокс? Так приятно с тобой познакомиться.

Мэддокс ухмыляется, пожимая ее руку.

― Мне тоже.

Папа представляет его Шанике и затем мы оба нервно смотрим на дядю Маркуса, который ни на шаг не отошел от гриля. Я кусаю свою нижнюю губу.

― Дядя? Иди познакомься кое с кем! ― как можно небрежнее кричу я.

Он останавливается, а затем развязывает фартук, прежде чем поворачивается к нам лицом. Дядя Маркус старой закалки. Его кожа темно-шоколадного цвета, карие глаза, напоминающие горячее какао, и глубокая душа, которую он охраняет кирпичной стеной. Но если ты проберешься сквозь эту защиту, его любовь безгранична. Я люблю его как второго папу.