— Послушай меня, они не просто изменят историю, они создадут ее заново. Исправят то, что не успели мы. Изменят все, что не получилось у нас. Они будущее, Ди. Только подумай — от наших детей зависит судьба целого мира.

— Который разрушил их отец, — отчаянно восклицает Диана, ударяя сжатым кулаком в мою грудь.

— Мы оба знаем, что все было не так! — сдвинув брови, я перехватываю ее запястье, не позволяя снова меня ударить.

— Я хотела, чтобы они были обычными детьми, — всхлипывает Диана. — Счастливыми, беззаботными и свободными. Я хотела им дать то, чего никогда не было у меня.

— Они никогда не были и не могли бы быть обычными детьми, — отрицательно качнув головой, я запускаю ладони в ее волосы, пропуская через пальцы светлые локоны.

Они такие же мягкие и шелковистые, как полвека назад, когда, будучи совсем ребенком, она плакала на моем плече, прячась от бесчеловечных мразей, устроивших костюмированную садистскую оргию в саду дома моей семьи.

— Ты понимала это с самого начала, Диана, — заключив ее в объятия, я упираюсь подбородком в белокурую макушку и с наслаждением вдыхаю обожаемый аромат. — Еще до того, как приняла решение стать матерью. Еще до того, как осознала, что жизнь вне Улья больше не для тебя.

— Незадолго до своей смерти мама сказала мне, что таким, как мы, нельзя размножаться. Она приговорила меня еще до того, как я родилась. Больше всего я боялась стать похожей на нее. Искалеченной, зависимой, одержимой местью и безжалостным монстром — моим отцом, — Диана прерывается, словно ей мучительно сильно не хватает кислорода. — Я боялась потерять себя и предать своих детей. И я потеряла…

— Это не так, Ди, — мягко перебиваю я. — Мы имеем право на все, что делает нас счастливыми. Вспомни, разве рождение наших детей не было для нас высшей формой абсолютного счастья?

— Ты снова говоришь о себе, о нас… Где в твоей пламенной речи место для Рины и Эрика?

— Счастье в определении семьи имеет неделимое значение. Непостоянное, не всегда осознанное, мимолетное и ускользающее, но даже за самый краткий его миг приходится сражаться. Каждый день, каждую минуту — с собой, со всем миром, а сейчас с тем, кого практически невозможно победить. И ты понимаешь это, как никто, мы нашли друг друга там, где люди имели право только терять и умирать. Мы выстояли, Ди. Мы смогли. Так почему ты не веришь, что наши дети унаследовали от нас ген победителей? Почему ты скорбишь по живым? Ты видишь? — я киваю головой на голографический экран. — Их сердца бьются сильно и твердо. Я сдержал слово. Их ничто не сломает. Ни Эрика, ни Ари. Ты веришь мне?

— Мы сейчас в той точке, что и они тогда. Кронос и моя мать, — словно в бреду шепчет Диана, невесомо и трепетно нежно дотрагиваясь до моей щеки. Каждый зарубцевавшийся шрам на моей коже отзывается на ее прикосновение фантомной болью, превратив тело в одну кровоточащую рану.

— Нет, Диана…

— Да, — она резко отстраняется.

На таймере отображаются последние две минуты. Картинка за окном искажается, раздаются звуки сигнальной сирены. Лихорадочно горящий взгляд моей жены замирает на Одинцове:

— Твой автомат при тебе, генерал^[6]? — вскинув голову, громко произносит она. В ее глазах пылают вызов и решимость. — Или тебе нужен приказ? Считай, что он у тебя есть.

— Успокойся. У тебя истерика, — я с силой привлекаю Диану к себе, фиксируя ладонью ее затылок. — Прости меня, пчелка, — выдыхаю в приоткрытые губы, оставляя на них поцелуй с едким вкусом соли и поражения.

За окном вспыхивает слепящий белый свет. Он рассекает горизонт, как раскалённое лезвие, врезающееся в расползающееся полотно реальности. Атмосфера дрожит, как стекло, готовое вот-вот лопнуть от внешнего давления. На проекционном экране мелькают красные дуги: боеголовки, входящие в терминальную фазу. Всё в этот момент кричит о конце. Но внутри меня только тишина.

Остается всего одна минута до того, как несокрушимый остров канет в огне. Диана не отстраняется. Ее пальцы вжимаются в мои плечи, будто они ищут опору. Губы дрожат. Сердце стучит в унисон с моим. Мы — два пульса в теле умирающей империи.

— Всё, — исступленно бормочет она, пряча лицо на моей груди… как тогда, в далеком прошлом, когда мы еще не знали, какой путь нам придется преодолеть и скольким пожертвовать. — Теперь — всё, Дэрил. Игра закончена.

— Или перешла на новый уровень, — отзываюсь я, глядя, как по панорамному окну медленно расползается рябь из миллиарда умирающих пикселей.

Пылающий горизонт рассыпается на фрагменты. Огненная волна смывает очертания улиц, башен, мостов. Город-Улей — некогда живое сердце системы, воплощение порядка, власти и контроля — рассеивается, словно мираж, порождённый страхом, и уходит в тень истории. Но где-то там на пустынных просторах океана все ещё дрейфуют плавучие острова — остатки прежней цивилизации, не ведающие, что Пустошь уже подступает и к их границам.

Ариадна Дерби

За час до ракетных ударов по острову Улей