– Бороться за жизнь можно по разным причинам, – негромко произношу в ответ. – Иногда не ради самой жизни.

– Вы о страхе смерти? – понимающе кивает док. – Поверьте, я редко такое говорю, но в случае с мистером Бенсоном смерть – это освобождение.

Ох, как же сильно он заблуждается! Но док прав в одном: неважно, во что мы верим, верить должен Камерон Бенсон. И вовсе не в исцеление, а в то, что за чертой смерти его ждет настоящий ад.

– Вы можете оставить нас наедине? – скорбным тоном прошу я, переводя взгляд на монитор, показывающий прыгающие кривые сердцебиения Бенсона. – На пару минут. Не больше.

– Это запрещено, но для вас я сделаю исключение, – нехотя соглашается доктор Тэрренс. – Скажите ему все, что не успели. Возможно, другого случая не будет, – советует он, прежде чем покинуть реанимационную палату.

Под раздражающий писк аппаратуры и шум кислорода, поступающего в легкие Бенсона через трубку, я медленно приближаюсь к кровати. Он не похож на умирающего, хотя видок, честно говоря, так себе. Возможно, меня вводит в заблуждение мерно поднимающаяся грудная клетка. Когда мы виделись в последний раз, Бенсон пускал слюни, пучил глаза, хрипел и задыхался, а сейчас его испещренное морщинами лицо хранит восковую умиротворенную бледность, седые волосы убраны под медицинскую шапочку, нижняя часть спрятана под маской, глаза плотно закрыты. Его неподвижные руки, как плети, вытянутые вдоль тела, лежат поверх простыни. Такой весь чистенький и аккуратный. Не завидую я санитаркам, которым приходится выгребать из-под него дерьмо. Все, что выдыхает и испражняет этот старик, отравлено.

– Надеюсь, что тебе нравится то место, где сейчас обитает твой разум, – склонившись над пациентом, негромко говорю я. – Насладись вволю, потому что надолго ты там не задержишься.

Загородив Бенсона собой, я беру его ладонь и, развернув, кладу в нее то, что с него сняли заботливые медсестрички, а потом один за другим сгибаю парализованные пальцы и сжимаю своими.

– Я знаю, чего ты боишься больше всего, но не дам тебе возможности уйти без покаяния. Ты будешь жить, Бенсон, влачить свое жалкое существование, пока они не решат, что с тебя достаточно, – шиплю я, наклоняясь ниже. – Ты же понимаешь, о ком я говорю, Бенсон? – Крепче стискиваю ледяные пальцы старика. – Трейси, Кевин, Аннабель, Мириам – они все сейчас здесь. Ты их видишь? Давай, Кэм, смотри внимательнее. Они ждут, им необходимы ответы.

Писк аппаратов жизнедеятельности становится интенсивнее, глазные яблоки под плотно сжатыми веками приходят в движение.

– Ты видишь… Молодец, Кэм, – удовлетворенно выдыхаю я. – Знаешь, что самое парадоксальное? Я тоже… Я тоже их вижу. Они просили меня передать тебе кое-что.

Сделав паузу, перехожу на шепот и говорю Кэму то, что понять способен только он один. Даже если старик не слышит, я испытываю внутреннее удовлетворение, произнося все это вслух.

Мою миссию смело можно считать выполненной, когда над койкой внезапно загорается сигнальная кнопка. Теперь можно отступить. Я отпускаю изуродованные артритом пальцы Бенсона, но они не разгибаются, а сжимаются крепче. В следующее мгновение дряблые веки старика резко распахиваются, и расфокусированный взгляд застывает на моем лице.

– С возвращением, Кэм, – ухмыляюсь я, замечая боковым зрением, как к дверям приближается фигура в белом.

Нет, это вовсе не призрак, а всего лишь всполошившийся доктор Тэрренс.

Разумеется, меня тут же выталкивают из реанимационной палаты и спроваживают в зал ожидания для посетителей, куда я иду совершенно спокойной и расслабленной походкой. Волнение и напряжение отпустили меня в тот момент, когда старый ублюдок открыл глаза.

Все-таки вера творит чудеса…

И абсолютно неважно, верю ли я в тот спектакль, что разыграл перед Бенсоном. Он каким-то непостижимым образом услышал и поверил. А может быть, действительно увидел лица тех, чьей кары он боится больше всего.

* * *

Док не спешит обрадовать меня новостями, время неумолимо летит, и, поглядывая на часы, я начинаю беспокоиться совсем о другом. Как бы не опоздать на ужин к Одли. Некрасиво получится, а хотелось бы еще успеть заехать в магазин. Не привык ходить в гости с пустыми руками. Достав телефон, я быстро набираю сообщение Аннабель, спрашивая, какое вино предпочитает Райан и нужно ли что-то купить к столу. Ответ приходит через пару секунд.

«Алан, у папы больное сердце, алкоголь ему противопоказан, а я не откажусь от бутылочки «Шато», пармезана и коробки конфет».

«А цветы? Какие ты любишь цветы, Эни?» – с улыбкой печатаю я.

«Алан, о таком не спрашивают, а просто дарят. Но я умоляю тебя – никаких цветов. У меня аллергия на пыльцу».

«Ты это только что придумала?»

«Если заявишься с букетом, я не открою дверь».