Я выдыхаю, медленно поднимаюсь из-за стола, поправляю волосы, стараясь унять дрожь в пальцах, и спешно покидаю офис. Вежливо попрощавшись с охранником, выхожу в крутящиеся двери и направляюсь в сторону метро. На улице заметно посвежело после короткого дождя, мокрый асфальт блестит, в лужах отражаются огни проезжающих машин. Вдохнув влажный воздух, я на секунду замираю, глядя на прояснившееся небо. Идеальная погода для прогулки, но времени до встречи с Никой в обрез. Я машинально ускоряю шаг и вскоре растворяюсь в людском потоке вечерней Москвы.

Я дважды исчезала для этого мира. Две остановки сердца после полученных в пожаре травм и удушья. Первая длилась чуть больше минуты, вторая — тридцать секунд. Потом была недельная кома и неутешительные прогнозы, но я выжила, выбравшись из поглотившей черной пустоты, за которой не было ничего… и никого. Только кромешная тьма, адский холод и далекие голоса, зовущие меня обратно.

Отец называл моё спасение чудом, а мама… Маму я никогда не знала. Она ушла из жизни, когда мне не исполнилось и двух лет. Смертельная авария: за рулём был другой мужчина, в крови которого потом нашли чудовищное количество алкоголя. Не мой отец. Но папа никогда не обсуждал со мной, как так вышло, а я… я боялась спрашивать, чтобы не причинить ему боль.

Но боль все равно была. Я и сейчас иногда вижу ее в его глазах, когда он останавливает на мне расфокусированный задумчивый взгляд. Я очень на нее похожа, если судить по старым фотографиям, которые отец прячет в пыльном семейном альбоме на антресолях. Наверное, это очень непросто каждый день видеть перед собой живое напоминание о той, что предала, и все равно мучительно скучать и скорбеть по ней. Может быть, если бы папа смог ее простить, ему стало бы легче. Я уверена, что он пытался и пытается… до сих пор, но не выходит, не получается. Некоторые раны не способно исцелить даже время. Я это знаю, как никто.

После выхода из искусственной комы началась долгая и мучительная реабилитация: перевязки, капельницы с сильнейшими обезболивающими, сложные и дорогостоящие операции на сломанном позвоночнике. Неделями я лежала совершенно неподвижно, а шрамы от обширных ожогов только усложняли восстановление. Каждый новый день был и подвигом, и изматывающим испытанием, после которого не оставалось сил ни на что, кроме желания просто дожить до утра.

Я заново училась сидеть, стоять, делать первые шаги, как выброшенная на берег русалочка, лишившаяся хвоста. Пластическая хирургия помогла многое скрыть, но зеркало всё равно напоминало, что моя кожа больше никогда не станет прежней. На спине тянулись светлые, чуть стянутые полосы рубцов, которые на ощупь плотнее и грубее обычной кожи. Вдоль линии роста волос и на шее остались небольшие неровные участки, не броские для чужого взгляда, но всегда заметные для меня самой.

Почти двадцать лет спустя я все еще выбираю закрытую одежду, никогда не собираю волосы и регулярно посещаю невролога. Иногда у меня немеют пальцы, а по ночам может внезапно прострелить позвоночник — это мой личный погодный барометр. Я не жалуюсь, с этим можно жить, если научиться различать боль физическую и ту, что возвращается только ночью, когда кажется, будто снова задыхаешься в дыму… Когда в сгустившемся пепельном смраде видишь того, кого давно нет среди живых, и пытаешься отчаянно цепляться за реальность, чтобы не сойти с ума.

Странно осознавать, что самые важные в жизни люди приходят к нам через боль. Дети появляются на свет в муках; первый крик младенца — как немой сигнал миру: посмотри на меня, не оставляй, полюби меня таким, какой я есть. Любая близость начинается с преодоления себя — собственной неуверенности, застенчивости, иногда страха быть отвергнутым.

Всё, что действительно меняет нас, неизбежно связано с болью: первое падение, первая потеря, первый раз, когда приходится отпускать иллюзии и принимать реальность. Наверное, поэтому ближе всего становятся те, кто был рядом в моменты нашей уязвимости, кто держал за руку, когда рушился привычный мир, потому что без этой боли не было бы ни любви, ни силы, ни настоящей близости.

Когда-то мне казалось, что самое страшное уже осталось позади: долгая реабилитация, медицинские выписки, бледные шрамы… Но в действительности свою боль невозможно отпустить полностью. Она продолжает жить внутри, меняя форму, то прячась под маской заботы и любви, то проявляясь в тревоге, которую невозможно до конца объяснить.

Память — странная штука: она стирает острые края, смазывает детали, но никогда не исчезает совсем. Иногда среди ночи мне вдруг мерещится запах гари, обрушившаяся балка и ощущение сильных рук, которые уверенно вынесли меня из огня.

Рук моего будущего мужа.

— Ев, стесняюсь спросить, а что они у тебя тут моют? — шепотом спрашивает Ника, выразительно покосившись на сотрудниц клинингового агентства, натирающих и без того блестящие поверхности кухонного гарнитура.