Саша сдержал данное моему отцу обещание. В этом, как ни странно, я не сомневалась. Меня действительно отпустили. Без цепей. Без обязательств. Без контроля. За шесть месяцев никто из прошлой жизни не пытался связаться со мной, кроме медсестры из специализированной психиатрической клиники, где содержится отец. Контакт с ней сохранился благодаря участию его лечащего врача. Сам он мне не написал ни разу.

Наверное, это к лучшему.

Я снова подношу стакан к губам, делаю маленький глоток. Лёд уже почти растаял, сок тёплый, липкий. Пальцы пахнут цитрусом и кремом от солнца. Если закрыть глаза и отключить голову, можно представить, что жизнь удалась.

Если закрыть.

Я не закрываю.

За последние полгода я много раз пыталась разложить всё по полочкам. Как учили в университете и как любил это делать мой бывший муж: факты, выводы, гипотезы.

Факт первый: Теодор Харт мёртв.

Факт второй: мой отец убил его у меня на глазах. И он же со зверской жестокостью убил четырех глашатаев Ordo Simetra, но судили его только за последнее преступление. Остальные так и остались нераскрытыми.

Факт третий: Олег Костров признан невменяемым на момент убийства Теодора Харта и проходит принудительное лечение в судебно-психиатрической клинике.

Документы я читала. От корки до корки. Сканированные заключения, справки, копии каких-то внутренних распоряжений.

«Пациент О.К. демонстрирует устойчивую ремиссию при медикаментозной поддержке…»

«Предпосылки к эпизодам диссоциативных нарушений…»

«Фиксация на фигуре дочери, выраженный защитный компонент…»

К этим формальным строчкам прилагался краткий анамнез — сухой, отчуждённый, но пугающе точный. Врачи фиксировали раннюю травматизацию: утрату обоих родителей вследствие алкогольного отравления, последующее попадание в детский дом в возрасте десяти лет, эпизоды агрессии, вспышки неконтролируемого гнева и длительные периоды подавленности.

Далее — тяжелая юность, хроническая нехватка денег, случайные подработки, формирование зависимого поведения. К двадцати годам — алкоголь как способ самообезболивания, к тридцати — развалившийся брак, измена жены и её гибель в аварии, которую он пережил как личную кару.

Психиатры описывали устойчивое чувство вины, многолетнее самонаказание, попытки «искупить» прошлые ошибки, усиливающееся по мере взросления дочери. Внутренний конфликт формировался из сочетания любви, страха потерять и убеждённости, что он «недостаточно хороший отец».

И всё это выглядело правдоподобно, пока я не дошла до абзаца, где врачи объясняли причину убийства Харта.

«Убийство совершено в состоянии аффективного взрыва на фоне длительного напряжения, вызванного убеждённостью пациента, что потеря контроля над ситуацией приведёт к гибели дочери. На момент инцидента у пациента сформировалась искажённая когнитивная связка: фигура Т. Х. воспринималась как источник угрозы её жизни и моральной безопасности.»

Вот и всё объяснение.

Ни слова о влиянии клуба на психику отца, убитых женщинах и ритуальных паттернах. Обо всём, что сделало бы картину другой — опасной, неудобной, слишком насыщенной деталями, которые нельзя вписать в официальную версию.

И, разумеется, не было ни единого упоминания об иглах. Если остальное я могла как-то для себя объяснить, то этот холодный медицинский след выбивался из всей картины.

Папа никогда не работал в больнице и ни разу не упоминал, что кто-то в его семье был связан с медициной. В прошлом отца нет ни одного места, откуда мог бы взяться этот маниакальный ритуал и филигранная аккуратность, которым не учат в детдоме и не приобретают на случайных подработках?

Факт четвертый: Саша остался в клубе. Стал одним из них, тем самым заплатив за мою свободу.

Он по-прежнему практикует, ведет подкасты, пишет книги и колесит по миру, участвуя в международных симпозиумах и конференциях. Выглядит все так же бесподобно, поражая зрителей своей харизмой и мужским обаянием. Но что на самом деле скрывается за его широкой белозубой улыбкой, может знать только он. И только он.

За годы совместной жизни и даже с учетом вернувшейся памяти мне так и не удалось хотя бы на миллиметр приблизиться к разгадке его личности. Тьма в черных безднах его глаз оказалась слишком глубока и непостижима. Я почти утонула в ней, но он не дал… не позволил достать до дна.

Иногда по ночам, в том странном состоянии между сном и явью, я почти чувствую, что Саша сидит рядом. Так же, как в кабинете своей матери: откинувшись в кресле, усталый и внимательный. И произносит своим ровным, уверенным голосом:

«Ты же сама хотела, чтобы всё закончилось».

Я хотела. Да.

Хотела ли я этого так — отдельный вопрос.

Телефон тихо вибрирует на столике. Экран вспыхивает, вырывая меня из вязких мыслей. Тема письма подсвечена жирным шрифтом:

Клинический отчёт. Олег Петрович К.