Пока мы разговаривали, я рассказал Бенджамину все. Я рассказал ему правду о том, кто я и что я. Я рассказал ему про Стеллу, о том, что к Саре вернулись воспоминания, и что она согласилась подыгрывать до тех пор, пока ФБР не соберет достаточно сил, чтобы совершить захват во всех трех кампусах одновременно.

Как раз в тот момент, когда мы собирались взлетать, телефон Авраама завибрировал. Я посмотрел на Бенджамина, наши глаза встретились, и я бросил ему телефон. Это был мой жест веры. Он позволил мне вывести его Рейчел из "Света". С помощью телефона Авраама он мог предупредить Отца Габриэля, Комиссию и Собрание обо всем.

Поймав его, он провел пальцем по экрану. Пока я щелкал переключателями на панели передо мной, он сказал через наушники:

- Отец Габриэль велел Аврааму ждать в ангаре. Он сказал, что Ксавье уже в пути и должен быть здесь меньше, чем через десять минут. Он хочет, чтобы Авраам привез его в общину.

- В воздушном пространстве и на полосе может быть тесновато, - сказал я.

Если верить агенту Адлеру, ФБР было в двадцати-двадцати трех минутах езды. Я отправил в сообщении своему куратору новый код к воротам, чтобы войти в общину, тот самый, что я нашел в телефоне Авраама.

- Что я должен написать в ответ? - спросил Бенджамин.

- Решай сам.

Рев двигателя нарастал, когда мы катились вперед. Я не смотрел за движениями Бенджамина. Я не был уверен, сколько времени ему потребовалось, чтобы ответить или что он написал. Только когда мы поднялись на тысячу двести футов, я получил визуальное подтверждение снижения Ксавье. Если бы сейчас было темное время года, я, возможно, не увидел бы его белый самолет с синими буквами и цифрами, но было светло, и я увидел.

На секунду мне показалось, что нос самолета Ксавье движется вверх, меняя курс в мою сторону, но было слишком поздно. Для того чтобы врезаться в меня или сбить меня с курса, он должен был быть опытным в маневрах, которые чаще всего можно увидеть на авиашоу. Я был выше и пролетел мимо него. Осознав это, я закрыл глаза и глубоко вздохнул.

"Северное Сияние" осталось позади. Если Ксавье там, то у Отца Габриэля были два пилота. Он сможет улететь. Черт, он может улететь на самолете Ксавье, оставив Мику там. Я мог не волноваться об этом. До ангара было больше двадцати минут езды. По моим расчетам агенты ФБР приземлятся прежде, чем самолет Ксавье успеет заправиться и подняться в воздух. Мои щеки вспыхнули, когда я понял, что из-за экстренного совещания и всего того, что произошло, мы не заправили Цессну X. Предполагая, что Если отец Габриэль захочет покинуть "Свет" и отправиться в неизвестном направлении на роскошной Цессне, у ФБР было более чем достаточно времени.

Теперь меня беспокоила только Сара. Я молился, чтобы ФБР уже провело облаву на "Восточное Сияние", и агенты нашли ее. На такой высоте мой телефон был бесполезен. Я ничего не узнаю до тех пор, пока мы не приземлимся.

Я сделал круговое движение шеей, пытаясь снять напряжение, которое не ослабевало. Когда я это сделал, мой взгляд затуманился, и я посмотрел вниз. Рядом с моим креслом, недалеко от пульта управления лежало что-то белое. Нащупав уголок, я засунул пальцы в узкое пространство и потянул.

Все, что Отец Габриэль так отчаянно пытался найти, было в моей руке. Я прочитал надпись на передней части простого белого конверта: «Отец». Вместо того чтобы открыть, я сложил его пополам и сунул во внутренний карман куртки.

Учения Отца Габриэля вернулись ко мне с новым пониманием. Я подозревал, что по прошествии трех лет, понадобится много времени, прежде чем все доктрины, которые я узнал, перестанут приходить на ум. Однако то, о чем я подумал, не обязательно было извращенным. Это была одна из тех песен, которые я читал Саре и заставил ее читать мне. Речь шла о жене, отдающей все своему мужу, освобождающей его и становящейся свободной. Я видел облегчение на ее прекрасном лице бессчетное количество раз - когда она была расстроена или грустила, когда она была напугана или испытывала чувство вины. Даже когда она знала, что поделиться своими тревогами или признаться в своих проступках приведет к наказанию, процесс передачи всего этого мне давал ей покой. Все, что ее беспокоило, больше не было ее заботой, а становилось моей.

Тот же ошеломляющий прилив облегчения, который я видел на ее лице, наполнил меня, когда я положил в карман конверт брата Рубена. Я больше не отвечал за то, важно ли его содержание. Я больше не был одинок в этой борьбе. Как только мы приземлимся в Анкоридже, я передам конверт и всю информацию своей команде из бюро. Им решать, что с этим делать дальше, и меня это больше не касалось.