Иногда я задумываюсь, не надевает ли он маску и перед нами. Это глупое, навязчивое чувство, но временами оно всплывает, нравится мне это или нет. Но какую бы версию себя Линкольна не выбрал, у него всегда будет моя преданность. Потому что я всегда буду на его стороне.

— Так что это за шоу? – спрашивает Стоун, хватая мой напиток и отхлебывая.

Эта девчонка чувствует себя как дома. Она понравилась мне с первой минуты. Сама себе хозяйка. Настоящая. Именно такая, какая нужна была Финну. Конечно, как и Кен, она любит совать нос туда, куда не следует. Я все еще считаю, что ей не стоило сюда приходить, но уже начинаю понимать: куда Финн, туда и она, и наоборот. Думаю, дело даже не в любви. Просто так устроены Финн и Стоун.

Не получив ответа, она бьет меня по лбу.

— Эй! – я хмурюсь, потирая ноющее место.

— Не эйкай на меня. Ты же привел нас на эту тусовку. Значит должен быть в курсе всего. Ты хотя бы спросил у Руби, какое отношение к этому месту имеет Скарлетт или Ангел?

— Нет, – бормочу я, раздраженный тем, что эта южанка оказалась расторопнее меня.

— Как думаете, нам покажут стриптиз? – спрашивает Финн, бросая взгляд на сцену.

— Сомневаюсь. Зачем просто смотреть на товар, если его можно сразу купить? – вставляет Линкольн.

— Я думала, ты говорил, что она ходит в церковь, – вклинивается Стоун.

— Видимо, я ошибался, – я закусываю внутреннюю сторону щеки.

Их домыслы терзают мои и без того натянутые нервы, и мне отчаянно хочется закурить.

Какого хрена ты делаешь в таком месте, как это, Скар?

Когда свет становится еще тусклее, и мягкий луч прожектора выхватывает центр сцены, я понимаю – ответ уже близко. Я сухо сглатываю, когда из динамиков раздается музыка. Резкие первые ноты Devil’s Playground от The Rigs мне знакомы, и, когда занавес начинает подниматься, мое сердце замирает от открывшегося передо мной зрелища.

Скарлетт стоит в сверкающем белом платье, опустив голову, сжимая микрофон, и ее чарующий, томный голос начинает петь первые аккорды песни. На ней тот же короткий белый парик, в котором она вышла из дома, глаза закрыты, пока она поет следующую строчку. Блестящие блестки покрывают ее веки, образуя крылья бабочки, и хотя длинное белое платье на тонких бретелях скрывает большую часть ее тела, свет прожекторов оставляет мало места для воображения. Я вижу каждый изгиб, округлость грудей, намек на гладкую кожу снизу. Все это доступно любому взору. Единственное, что действительно скрыто – ее руки, благодаря длинным белым перчаткам до локтей. Если бы не знал, что это та самая скромно одетая церковная мышка, которую я пол жизни избегал, я бы никогда не узнал ее. В отличие от ее мягкого голоса в церкви, здесь он чистый, хриплый, бархатный. Звук ее голоса напрямую ударяет мне в член, и, видя, как остальные посетители ерзают на местах, понимаю – на всех этих старых ублюдков она действует точно так же.

Все внутри меня сжимается, пока она продолжает петь эту мелодичную, чувственную песню. Ее соблазнительный голос заставляет нас следовать за ней в тот самый демонический мир сладких грехов, о котором она поет. А затем, на втором куплете, к ней присоединяются мужские голоса, и трое танцоров с обнаженными торсами появляются на сцене, касаясь ее, как любовники. Я сжимаю кулаки под столом, когда один из них отводит ее волосы, чтобы коснуться губами шеи. Другой медленно проводит руками по ее изгибам, а третий опускается перед ней на колени, его лицо – в считанных сантиметрах от ее обнаженной кожи. Все трое синхронно шевелят губами, подпевая, но только ее голос звучит по-настоящему. Я вижу, как ее соски напрягаются под тонкой тканью платья, когда один из мужчин прижимается к ее груди. Она проводит пальцами по его волосам, ни на секунду не сбиваясь с ритма.

Это одно из самых эротичных зрелищ, что я когда-либо видел. И я ненавижу ее за это.

Где та скромница, что сторонилась любых знаков внимания?

Где та тихая, незаметная студентка в очках и простой одежде, на которую никто не обращал внимания?

Потому что здесь ее точно нет!

Вместо нее – суккуб8, сводящий мужчин с ума и заставляющий их молить о ее внимании. Эта пытка длится еще пять песен, каждая из которых оставляет публику в том же горячем смятении, жаждущем каждого ее следующего слова. Она полностью одета, она всего лишь пела – но у меня такое чувство, будто я только что наблюдал самый откровенный приватный танец в мире.

Когда занавес, наконец, опускается, все вскакивают с мест, аплодируя. Все, кроме нашего столика.

Я в ярости.

Я вне себя.

Я возбужден до предела.

— Малыш, – стонет Стоун на ухо Финну, и в ее голосе звучит та же боль, что и во мне.

— Я тебя понял, негодница, – хрипло бормочет он, поднимаясь. — Нам нужно отойти на минутку, — бросает он нам, крепко держа Стоун за талию.