Боже, то, как он смотрит на меня, должно быть запрещено законом.

Вместо того чтобы выполнить мою просьбу, он берет мою протянутую руку в свою и внимательно осматривает ее, сосредоточенно опустив брови.

– Какого черта ты делаешь, Зейд?

Малейший изгиб его губ – и у меня мгновенно пересыхает во рту. Я никогда не смогу забыть, как легко он превращается из человека в зверя.

– Пытаюсь представить, какое кольцо будет лучше всего смотреться на твоем пальчике, – негромко говорит он. Словно он только что не заставил мое сердце подскочить к горлу.

Сглотнув, я отнимаю у него руку.

– А что, если я не хочу? Я откажусь от него.

Медленно он поднимает глаза к моим, и сила его взгляда заставляет меня задуматься, почему я не могу хоть раз уступить. Это сэкономит время и оградит меня от демонстрации его выдержки, которая еще ни разу его не подводила. По крайней мере, не полностью.

Наверное, я просто пристрастилась к страху и волнению, которые он пробуждает во мне, когда смотрит на меня… вот так.

Как зверь, готовый сожрать свою жертву мучительно медленно. И я надеюсь, что он действительно не будет спешить. Затянет пытку пребывания между зубами Зейда.

Его рука медленно движется вверх по моей груди, мягко касается пальцами моей шеи. А затем – в одно мгновение – его рука смыкается вокруг моего горла, крепко сжимая его.

Я задыхаюсь, мои глаза расширяются, когда его губы расплываются в зловещей улыбке.

– Вместо кольца я могу надеть на твою красивую шею ошейник. Тогда у тебя не будет возможности сказать «нет». Ты просто будешь моей хорошей девочкой, которая делает все, что скажет ей хозяин. Так тебе больше нравится, детка?

– Нет, – рычу я, но по вкусу это похоже на ложь. – Я тебе не принадлежу. И никогда не буду.

Его глаза сужаются, и мое сердце падает.

– Сними мой ремень, Аделин, – я молча смотрю на него и не шевелюсь. Его рука сжимается крепче. – Заставь меня попросить еще раз и узнаешь, что произойдет.

Сжав зубы, я протягиваю руку и расстегиваю черный ремень на его талии. Я срываю его, не заботясь о том, что кожа может порваться. Он покачивается от движения, но только ухмыляется.

Он зол.

Я держу ремень между нами так, словно в моих руках мертвая змея. С ухмылкой на самодовольном лице Зейд вырывает у меня ремень и отпускает мое горло.

И в тот момент, когда я делаю глубокий вдох, он накидывает ремень на мою шею, продевает его в пряжку и затягивает. Мои глаза выпучиваются, словно у рыбы, и пока ремень сжимается, металл впивается мне в кожу.

Змея не умерла – она превратилась в питона, обвившегося вокруг моего горла.

Мои руки инстинктивно хватаются за ремень, но Зейд откидывает их.

– Ты можешь дышать, мышонок. Не паникуй.

Проходит несколько секунд гипервентиляции, прежде чем я понимаю, что он прав. Я в самом деле могу дышать. Просто не очень глубоко.

Когда я успокаиваюсь, на мои глаза наворачиваются слезы, и я с яростью смотрю на Зейда. Его усмешка лишь становится шире.

– Думаю, этого пока достаточно, – бормочет он, наблюдая за моим дрожащим телом.

Налетает ледяной ветер, и я вздрагиваю от него, по моей обнаженной плоти разбегаются мурашки.

– Теперь вставай на колени.

И снова мои глаза расширяются, но на этот раз от возмущения.

– Ты, черт побери, должно быть…

Он затягивает ремень сильнее, и я закашливаюсь. Взглянув на него еще раз, я захлопываю рот, задираю платье и опускаюсь на колени, следя за тем, чтобы ткань оказалась собранной между ног, подальше от грязной земли.

Я не собираюсь портить это платье, чтобы он смог потом воспользоваться этим.

Удерживая в одной руке конец ремня, Зейд жестом указывает на свои брюки. Я с рычанием расстегиваю пуговицы и молнию, чуть не поперхнувшись, когда его член вырывается на свободу.

Боже, не думаю, что когда-нибудь привыкну к нему. Он намного больше по меркам среднестатического человека. Трахать кого-то таким просто бесчеловечно.

Задыхаясь, я даже не дожидаюсь, пока он отдаст еще какой-нибудь приказ из своего тупого гребаного рта. Я хватаю его член и заглатываю его целиком.

Или пытаюсь это сделать.

Я не успеваю проделать и половины пути, как он вцепляется мне в волосы, вырывая из них пряди, и резко вдыхает.

– Проклятье, Адди. Я не…

На хрен его.

Борясь с его хваткой, я снова заглатываю его, проводя языком по шелковистой поверхности его члена и пробегая кончиком по венам и нижней части головки.

Теперь он – тот, кто задыхается.

Я поднимаю на него глаза, слезы все еще застилают мне веки, и я проталкиваю его глубже. Он смотрит на меня с благоговением и таким напряжением, что кажется немного безумным.

Рыча от удовольствия, он затягивает ремень туже, и у меня темнеет в глазах. Но если он думает, что это меня остановит, то он заблуждается.