– Я пока не готова выходить замуж, – объясняю я, хотя он и не просил. – Не знаю, что это значит и как будут складываться наши отношения со Стоуном после этого, но я чувствую, словно с моих плеч упала огромная гора.

Словно я перестала тонуть.

Оукли легонько пожимает мою руку. От этого прикосновения по моей спине бегут мурашки.

– Значит, ты поступила правильно.

Возможно, так и есть, но пока мне просто больно. Будто у меня в сердце открытая рана, которая не хочет затягиваться.

Оукли встает и протягивает мне руку.

– Поехали домой. – Он замолкает. – Вот дерьмо.

– Дерьмо? Никакого дерьма.

Разве что в моей жизни.

Его челюсть напрягается.

– Я на мотоцикле.

Пожимаю плечами, не понимая, в чем проблема.

– И?

Я никогда раньше не каталась на байке, но, кажется, это весело.

К щекам приливает кровь, когда Оукли оглядывает меня с головы до ног.

– С платьем могут возникнуть проблемы. – Он хмурится и меняется в лице. – Я не хочу, чтобы ты садилась на мотоцикл.

Я совсем запуталась.

– Почему?

Его взгляд становится тяжелым.

– Потому что в прошлый раз, когда я вез тебя куда-то, я чуть не…

– Но этого не случилось, – возражаю я, прежде чем он успевает закончить предложение. – Да, у меня остались шрамы, но кое-кто однажды сказал мне мудрую вещь: шрамы значат, что я оказалась сильнее, чем то, что пыталось меня убить. – Встав на цыпочки, я кладу руки ему на плечи и заглядываю в глаза. – Я прощаю тебя, Оукли.

Его ноздри раздуваются, на лице проступает боль.

– Не надо.

Не та реакция, на которую я рассчитывала.

– Что не надо?

– Не говори так, потому что ты даже не знаешь, за что меня прощаешь.

– Тогда расскажи мне, – говорю я обессиленно. – Расскажи мне все, что происходило между нами.

Я так устала от неизвестности.

Оукли убирает мои руки со своих плеч и идет к мотоциклу. Я открываю рот, чтобы продолжить спорить, но тут он протягивает мне свой шлем.

– Надень это.

Я беру его в руки, вглядываясь в блестящую поверхность.

– У тебя есть еще один?

– Поехали, – ворчит он, залезая на байк и игнорируя мое беспокойство.

Надев шлем, я сажусь и обнимаю его за талию.

Я не готова к тому, какие чувства во мне пробуждает наша близость.

Посмотрев на меня через плечо, он серьезно говорит:

– Держись крепче.

Прижавшись щекой к его спине, я делаю, как он говорит.

Держусь за него изо всех сил.

– Нас арестуют, – предупреждает меня Оукли.

Я кидаю в машину еще одно яйцо и снова прячусь в кустах.

– Не арестуют, если не заметят.

Он кивает на упаковку яиц на земле.

– Еще раз, зачем мы это делаем?

Беру еще одно яйцо.

– Потому что мать Стоуна – стерва, но бить людей неправильно. К тому же так веселее. – Я завожу руку для броска. – Это за то, что заставила меня выбрать лилии вместо роз.

Я пищу от восторга, когда яйцо разбивается о лобовое стекло.

Получай, сука.

Достаю еще одно.

– Это за то, что сказала, будто меня не могут повести к алтарю и братья, и отец. Видите ли, это будет странно.

Оукли берет следующее яйцо.

– Это за то, что она водит форд, хотя все знают, что форд – дерьмо.

Он пожимает плечами, когда я смотрю на него.

– Что? Все как есть.

Я смеюсь, когда он бросает яйцо, и оно приземляется на значок форда.

– Хороший бросок.

Оукли слегка наклоняется.

– Спасибо, я тренировался. – Затем указывает на ее машину. – У нее игральная кость висит на зеркале.

– Очень по-сучьи, – замечаю я.

Мы одновременно бросаем следующие яйца. Только на этот раз они не попадают в ее машину… Они попадают в машину, которая паркуется рядом.

Машину, принадлежащую ее сыну.

Упс.

Оукли тянет меня в кусты, пока Стоун открывает водительскую дверь. Когда я вижу, что губы Оукли изгибаются в ухмылке, я прикладываю к своим палец, чтобы напомнить ему быть тише. Мгновение спустя мы слышим:

– Какого хрена? – И потом: – Чертовы дети.

Этого хватает, чтобы заставить меня рассмеяться так, что под ребрами начинает колоть.

– Кто здесь? – выплевывает Стоун.

В следующую секунду я уже лежу на спине, а надо мной расположился Оукли.

– Ты нас выдашь, малышка.

Я честно пытаюсь успокоиться, но у меня не выходит. Целую вечность так не веселилась.

– Я слышу, как вы смеетесь, засранцы! – кричит Стоун.

Я фыркаю. Бросив на меня предупреждающий взгляд, Оукли закрывает мне рот ладонью, но я вижу, что он и сам еле сдерживается.

– Еще раз такое сделаете, и я позвоню вашим родителям, – ворчит Стоун.

Как только его шаги затихают, смех, который мы оба держали в себе, вырывается наружу.

– Это не смешно, – говорю я, хихикая.

– Не смешно, – соглашается Оукли, спрятав голову в моей шее и трясясь от смеха. – А уморительно.

Нас накрывает новая волна, и я начинаю задыхаться…

А потом я чувствую это.