– Это папин ребенок, – заканчивает он.

Во мне борются облегчение и шок.

– Что? Серьезно?

Рид кивает.

– Видимо, вазэктомия оказалась неэффективной.

– А такое вообще возможно?

– В некоторых случаях – да. – Рид засовывает руки в карманы. – И папа тяжело воспринял эту новость. В том смысле, что он не хотел быть с Брук, но для их ребенка был готов на все. Мне кажется, сейчас, когда он узнал об отцовстве, ему трудно смириться с его гибелью.

Я кладу руку на грудь. Бедняга Каллум!

– Мне так жаль его!

– Мне тоже. Но самое печальное, неважно, кто действительно отец ребенка, – Брук угрожала им только мне, и я по-прежнему единственный, у кого был мотив, и единственный, кого в ту ночь запечатлели камеры видеонаблюдения.

Я закусываю губу.

– Когда пришли результаты теста на отцовство?

– Вчера.

Я сердито смотрю на него.

– И ты решил сказать мне только сейчас?

– Я ждал папу. Но он даже Истону и близнецам пока ничего не сказал. Говорю же, он чертовски расстроен. Но тебе я должен был рассказать. Ведь я пообещал, что больше не буду хранить от тебя секреты, помнишь?

Я испытываю досаду.

– Ты весь день избегал меня в школе, – обвиняющим тоном говорю я.

Рид вздыхает.

– Да, знаю. Прости. Я просто пытался придумать, как рассказать тебе о других вещах.

По спине бегут мурашки.

– Каких еще других вещах?

– Слушание по моему делу назначили на май, – признается он.

Я вскакиваю с кровати.

– Через целых шесть месяцев?!

Рид мрачно улыбается.

– Гриер говорит, что у меня есть конституционное право потребовать безотлагательного судебного разбирательства.

В животе все словно переворачивается.

– Скажи, что парни Каллума что-нибудь нашли! Они же разыскали меня, в конце концов!

– Ничего. – На лице Рида ни проблеска надежды. – Они ничего не нашли.

Он на секунду умолкает.

– Гриер говорит, что я могу не выиграть.

Я начинаю ненавидеть каждое предложение, которое начинается со слов «Гриер говорит…».

– И что теперь?

Слезы жгут глаза, и я пристально рассматриваю ковер. Зачем добавлять к мукам, которые я слышу в его голосе, еще и свои переживания?

– Он хочет, чтобы я признал себя виновным.

Тут я уже больше не в состоянии сдержать стон отчаяния.

– Нет!

– Это двадцать лет тюремного заключения, но команда окружного прокурора будет рекомендовать десять. Из-за того, что тюрьмы переполнены, Гриер говорит, меня могут выпустить лет через пять. Я думаю, мне стоит…

Я подлетаю к нему и закрываю его рот своей рукой. Я не хочу, чтобы он произносил это вслух. Если он скажет, что собирается заключить сделку со следствием, оставить меня, я ничего не смогу сделать, чтобы заставить его передумать. Поэтому я притягиваю его голову к себе и прижимаюсь к его губам своими, заставляя его молчать единственным способом, который знаю.

Рид приоткрывает рот, и я иду на штурм, используя любые доступные средства: язык, губы, руки – все что могу.

– Элла, остановись, – стонет он.

Но если у Рида и есть какая-то слабость, то это я, и мне ничего не остается, как безжалостно воспользоваться этой уязвимостью.

Мои руки в его штанах. И вот я уже стою перед ним на коленях, вбирая его член целиком в рот. Глядя на него снизу вверх, я бросаю ему вызов остановить меня прямо сейчас.

Чего Рид не делает. Наоборот, он проталкивается все глубже, стонет, а потом поднимает меня и бросает на кровать.

Сама я уже изнемогаю от желания.

– Этого ты хочешь? – рычит он.

– Да, – яростно отвечаю я, обхватывая его ногами за талию. – Докажи, как сильно меня любишь.

В его глазах вспыхивает вожделение. Может, он и хотел поговорить, но теперь совершенно позабыл об этом.

Когда мгновение спустя он входит в меня, я жду наслаждения, которое прогонит грусть, но боль не отступает. Она наполняет мое сердце, и даже его сильное тело, вжимающее меня в кровать, не в силах вытеснить ее.

Он занимается со мной любовью исступленно, неистово, как будто думает, что это последний раз, когда мы вместе. Его тело врезается в меня с силой, глубоко, и я уже не могу дышать. Но во мне столько же бешеной страсти. Мои ногти вонзаются в его плечи. Мои ноги сжимают его талию. Какой-то крошечной частичкой сознания я чувствую, что люблю его так сильно и буду любить так долго, что смогу удерживать его рядом с собой вечность.

Когда молния пронзает мое тело и блаженство наконец-то берет верх над болью, я забываю, почему злилась, и позволяю волнам наслаждения унести меня прочь.

Когда я опускаюсь с небес на землю, вспотевшая, но не насытившаяся, то снова тянусь к нему, желая лишь одного – остаться в этом чувственном забытье, где существуем только Рид и я. Но, в отличие от той ночи после матча, Рид отодвигается от меня.