Вот черт, откуда он знает? Как часто он наблюдает за мной, пока я сплю?

Я молчу, и он вздыхает, забираясь в постель рядом со мной. Тепло его тела обволакивает, контрастируя с холодом ночей, которые я проводила в одиночестве, и мне приходится буквально заставить себя не придвинуться к нему.

— Значит, мы снова молчим? — его голос звучит ровно, но в нем есть намек на эмоции — достаточно, чтобы я повернулась к нему лицом, заметив, как он лежит на спине, прижав руку ко лбу.

— Нет, не молчим. Я просто не знаю, что сказать.

Он поворачивает голову в мою сторону, и даже в темноте я чувствую его пристальный взгляд.

— Когда ты приехала сюда, тебе всегда было что сказать. Всё время. Извини, что я всё испортил.

Почему он вдруг ведет себя как нормальный человек?

Я глубоко вздыхаю, в памяти всплывают сцены из кухни, где мы танцевали. Эмоции подступают к горлу, и я закрываю глаза.

— Всё нормально.

— Нет, не нормально, — его пальцы убирают прядь волос с моего лица, и по телу пробегает дрожь, а вместе с ней наступает расслабление — не то, что должно происходить рядом с убийцей. Ненавидеть его становится всё труднее, особенно теперь, когда я знаю о нем так много. Я провожу ладонью по его руке, лежащей на моей щеке, и вдыхаю его запах — древесный, мужской, странно успокаивающий. Он подвигается ближе, его ноги касаются моих.

Мои глаза медленно открываются.

— Почему я тебя не боюсь, Тёрнер?

— Не знаю, — отвечает он, внимательно изучая мое лицо. — Но мне больше нравилось, когда ты боялась.

Я хмурюсь.

— Почему?

— Потому что теперь, даже несмотря на то, что ты позволила мне трахнуть себя, ты равнодушна. Возможно, злишься. Испытываешь отвращение. Всё это — те вещи, которые я не хочу, чтобы ты чувствовала ко мне. Страх может быть захватывающим, и я могу превратить его в возбуждение для тебя… — его голос замирает. — Но я не могу изменить твое мнение о том, что я больной ублюдок.

В горле образуется комок, и меня неожиданно охватывает сожаление.

— Я не должна была говорить этого. Прости. Я не знала…

— Нет, я убил твоего парня, потому что хотел. Он был придурком, и за те пять секунд, что я слышал, как он с тобой разговаривал, я понял, что он не ценил то, что имел. Так что мне не жаль. Мне жаль только, что я причинил тебе боль. Думаю, это и делает меня больным ублюдком.

Я сжимаю губы, пытаясь осмыслить всё, что он говорит, и почему, черт возьми, это заставляет меня чувствовать тепло и даже уют внутри.

— Поняла, — выдавливаю я из себя.

Он тихо усмехается, убирает руку и снова перекатывается на спину.

— Спокойной ночи, Эм.

Я лежу в тишине еще несколько мгновений, затем поддаюсь импульсу и тянусь к нему, позволяя той маленькой части себя, которая хочет его, взять верх. Он замирает, когда я прижимаюсь к нему, устраиваясь рядом. Тёрнер обнимает меня, притягивая ближе и крепко прижимая к себе.

— Я тебя не ненавижу, — шепчу я, позволяя теплу его тела и ритму его сердца убаюкать меня.

Рано утром я чувствую, как он покидает кровать, и перекатываюсь на то место, где он спал, впитывая остатки тепла, пока оно не исчезает полностью. Полежав еще немного, я скидываю с себя одеяло цвета мха, смирившись с тем, что уснуть больше не получится.

Я надеваю светло-голубые джинсы и черную толстовку, чищу зубы и поправляю небрежный пучок. До Рождества осталось два дня, но это не ощущается чем-то особенным — и не должно. В груди сжимается чувство вины, когда я думаю об Аароне и Кэти, которые еще не знают, что Адама больше нет. Не говоря уже о моей семье, которая, вероятно, сходит с ума от волнения. Мой желудок сжимается, и я внезапно наклоняюсь над унитазом, выплескивая жалкие остатки того, что съела за последние несколько дней.

— Черт, ты в порядке? — я чувствую руку между лопаток, пока меня снова рвет, и боль между ног усиливается, когда я напрягаю мышцы, чтобы удержаться на ногах. — Что случилось?

Я качаю головой и выпрямляясь, встречая взгляд Тёрнера.

— Всё нормально, — говорю я, вытирая слезы и хватаясь за туалетную бумагу, чтобы промокнуть уголки рта.

— Перестань лгать, — резко говорит он, пока я смываю воду в унитазе. — Это уже начинает надоедать. Вчера ты, будто играла в озабоченную эмпатку, а теперь стоишь здесь и блюешь? И ты всё еще не говоришь со мной так, как раньше, — раздраженно продолжает он, включая воду и подавая мне стакан, чтобы я прополоскала рот.