Все было бы гораздо проще, если бы я не испытывал внезапного влечения к ней.

Я останавливаю машину и перегибаюсь через центральную консоль, краем руки касаясь её груди. Она делает глубокий вдох и откидывается на спинку сиденья. Мое лицо теперь почти прямо напротив ее лица, и аромат ванили переполняет мои чувства, когда я тянусь к ней.

— Ч-что ты делаешь? — хрипит она.

Потянув за ремень безопасности, я провожу им по передней части ее тела, костяшки пальцев касаются ее груди, когда я пристегиваю ее, а затем возвращаюсь на свое место, хватаясь за руль, чтобы не сделать что-то совершенно не свойственное мне, например, схватить ее за лицо и засунуть свой язык ей в рот.

Она прочищает своё горло и говорит: — Спасибо.

Я не отвечаю, стиснув зубы, смотрю в лобовое стекло и выезжаю на дорогу.

— Мы правда едем проведать моего отца?

Я киваю, и по спине пробегает волна беспокойства, когда я вспоминаю, как давно мы с ним не разговаривали.

— Ты с ним говорила?

Она прижимается к пассажирской двери, ее глаза стекленеют, когда она смотрит в окно.

— Нет, он не отвечает на мои звонки. Но я говорила с его медсестрой. Она сказала, что он много спит. И она дала ему обезболивающее, чтобы он чувствовал себя комфортно, поэтому он был вялым.

Мы останавливается на красный свет, и я пользуюсь возможностью взглянуть на нее, не в силах игнорировать печаль, которая проступает на её лице. Она наполняет машину и окутывает меня, пытаясь увлечь в свои глубины, но я не поддаюсь.

Последнее, чего я хочу, — проявить слабость перед врагом. И хотя в последнее время Ясмин не чувствует себя таковой, она все еще таковой остается. Врагом.

Единственным человеком, который стоит на пути к тому, чего я хочу больше всего.

Поэтому неважно, что я немного сочувствую её печали из-за потери отца. Я не позволю этому иметь значение.

— Ему не хочется, чтобы я была рядом, когда он чувствует себя таким слабым, — говорит она.

Меня это не удивляет. Али всегда был гордым человеком, который старался показать себя только с лучшей стороны. Это то, что я всегда уважал, даже преклонялся перед этим. Я создал свой собственный образ, основываясь на том, что он делал то же самое.

Странное чувство зарождается в моей груди, заставляя меня хотеть сказать что-нибудь, чтобы смягчить боль на ее лице, но я подавляю его и молчу до тех пор, пока мы не проезжаем через охрану на въезде в поместье и не останавливаемся на передней круговой дорожке прямо у фонтана.

Я паркую машину, выхожу и открываю дверцу, чтобы помочь ей выйти. Она не успевает отстегнуть ремень безопасности, как я уже протягиваю ей руку. Она вкладывает свою ладонь в мою, и я помогаю ей подняться с сиденья. Внутри меня всё переворачивается.

Она смотрит на меня из-под ресниц, в ее ярких глазах мелькает любопытный блеск. Она не сводит с меня взгляда, пока мы вместе поднимаемся по ступенькам, наши руки все еще переплетены, мой большой палец поглаживает ее обручальное кольцо.

— Устрой хорошее шоу, и я верну тебе мальчишку, — предлагаю я, когда мы подходим к двери.

Она ахает, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты лжёшь.

— Не лгу.

Она издаёт какой-то звук, её рука взлетает ко рту, чтобы заглушить его.

— Так с ним всё в порядке?

— А почему с ним должно быть что-то не в порядке? — я наклоняю голову.

— Он сейчас не особо общительный, и я просто подумала… — она качает головой. — Не бери в голову. Я рада, что ты не причинил ему вреда.

Я играю с обратной стороной её кольца, и у меня сжимается сердце от выражения её лица. Мне не нравится, что она заставляет меня чувствовать себя виноватым перед ней, как будто мне должно быть не всё равно. Как будто я должен попытаться всё исправить.

Это раздражает — чувствовать, что я должен отвечать за чьи-то эмоции. осознавать, что я должен нести ответственность за чужие чувства. Я всё ещё пытаюсь освободиться от влияния матери, и мне совсем не нужно, чтобы кто-то ещё добавлял мне проблем.

Я крепче сжимаю её руку.

— Я же говорил тебе, что не нужно раздувать из мухи слона, всё не так плохо. Я хочу только одного — чтобы ты была моей женой на людях. Мне всё равно, если наедине ты будешь его шлюхой.

Выражение благодарности исчезает с её лица, и она вырывает свою руку, огрызаясь.

— Иди. Нахуй.

Затем она открывает дверь и заходит внутрь, её шаги решительны и сердиты, когда она идёт по коридору в поисках своего отца.

Мы с Джулианом входим через главный вход, и я чувствую, как во мне закипает гнев. Снова. Не понимаю, зачем я вообще пыталась быть вежливой с ним.

— Улыбнись, Gattina, или я найду повод, чтобы ты заплакала по-настоящему, — говорит он.