Затем мир переходит в монотонность.

Сегодня, на седьмой день после моего приезда, я проснулась и лежу в постели, и у меня нет сил ни на что, кроме как смотреть в потолок. Какой смысл вставать с постели, когда нечего делать? По крайней мере, дома у меня была цель. Каждый день нужно было что-то делать, какие-то обязательные дела, которыми я занимала свои руки и чувствовала себя удовлетворенной в конце дня. По крайней мере, у меня была Мисти, за которой можно было ухаживать и кататься на ней.

Когда меня выдали замуж, я ожидала найти новую цель. Я опасалась, понравится ли мне эта цель или нет. Но создание дома и семьи — это то, над чем нужно работать и к чему стремиться. Ничегонеделание становится совершенно умопомрачительным.

— Вы сегодня не ходили в лес, — говорит мне Орен за ужином, наливая мне бокал. Я удивлена, что он заметил мои привычки. Мы общаемся только в начале и в конце дня, и я никогда не видела его между ними.

— Нет... — Я поддеваю вилкой картошку на своей тарелке. — Мне не хотелось.

— Все в порядке?

— Да... я не уверена, честно говоря.

— Вам неудобно? — Кажется, он шокирован тем, что у меня есть причины расстраиваться или переживать. Я не могу его винить. Меня окружает комфортный рай, где достаточно сказать слово, и мое желание будет исполнено.

— Нет, вовсе нет. — Я горько смеюсь. — Может быть, в этом и есть часть проблемы. Наверное, я так привыкла к дискомфорту, что не знаю, что делать с собой теперь, когда он исчез.

— Я могу что-нибудь для Вас достать?

— Не то, чтобы достать... но что-то сделать. Не мог бы ты спросить, не согласится ли Лорд Фенвуд пропустить по стаканчику на ночь?

Его тонкие седые брови сошлись вместе, когда он посмотрел на меня своими глазами-бусинками.

— Я могу спросить его.

Интересно, что означало это нечитаемое выражение лица до конца ужина? Орен не возвращается. Я отношу свою тарелку на кухню, мою ее, как я делаю после большинства приемов пищи, и ставя на место. Возвращаясь в свою комнату, я замечаю, что дверь в мой кабинет открыта. Два кресла ждут, запотевшие стаканы, наполненные прохладным напитком, стоят на столиках по бокам от них.

Мне не терпится занять свое место. Я устраиваюсь, двигаясь, пока мне не становится удобно. Затем я хватаюсь за подлокотники и откидываюсь назад в кресле, прижимаясь черепом к коже. Даже если лорд испугает меня, я не буду смотреть. Я хочу, чтобы эта встреча прошла гладко. Я не осознавала, насколько сильно нуждалась в искренней связи в своем новом доме до этого момента. Возможно, я не хочу любви от этого человека... но дружба, общая цель или понимание, думаю, мне бы не помешали. Даже в худшие моменты в поместье у меня была Лаура.

О, милая Лаура. Я ежедневно интересуюсь, как она поживает.

— Ты просила меня о встрече? — Этот скрипучий голос вырывает меня из моих мыслей. Интересно, знает ли он, что, каким бы отвратительным он себя ни представлял, с таким голосом он мог бы выбрать любого мужчину или женщину?

— Да. Я подумала, что мы могли бы выпить вместе. — Я поднимаю свой бокал, отставляя его в сторону, чтобы он мог видеть. Я слышу шорох его приближающихся шагов. Без предупреждения его бокал мягко стукается о мой. Он близко; если бы я повернула голову, то могла бы его увидеть. Но я не поворачиваю. Огонь снова тлеет так низко, что в окне я могу различить лишь его высокую тень. — За что мы будем пить?

— Как насчет того, что мне удалось сохранить тебе жизнь так долго? — Он мрачно усмехается.

Я тоже смеюсь.

— Я не настолько безрассудна.

— Но я знаю, что это так. — Стул позади меня сдвигается, когда он устраивается на нем.

— О?

— Особенно в молодые годы. — В его бокале звенит лед, когда он делает глоток. — Я был причиной многих головных болей Орена, когда он ухаживал за мной.

— Орен был с Вами долгое время?

— Да, он ухаживал за мной с самого детства.

— Вы знали своих родителей? — спрашиваю я мягко, прекрасно понимая, насколько сложной может быть эта тема.

— Да.

— Как давно они умерли? — Я смотрю на жидкость лимонного цвета в своем стакане.

— Почему ты думаешь, что они умерли?

— Я слышу это в Вашем голосе. Есть определенный тон, который появляется у людей, когда они теряют любимого человека. Эта потеря оставляет пустоту, которая дает всему глухой звук, когда они упоминаются. — Я делаю глоток, пытаясь смыть этот звук с моего собственного голоса. — О, это очень вкусно. И сладкий, как мед.

— Это медовуха. Не самая лучшая из имеющихся у меня бутылок, но уж точно не самая худшая.

Я слабо улыбаюсь при мысли, что он выбрал бутылку специально для этой встречи из какого-то пыльного чулана.

— Кого ты потеряла? — спрашивает он. Моя улыбка исчезает.