— Нет… нет, ты действительно не такая, как они. — В этих словах слышалось не просто восхищение моим мастерством. Я это уловила, хоть и не хотела. И смысл зацепил меня, заставив замереть.

— Каэлис, можно спросить тебя кое-что? — мои пальцы скользнули по холодному камню пьедестала вместо того, чтобы коснуться инструментов.

— Всё, что угодно, — сказал он так, будто и правда имел это в виду.

— Почему ты был… так добр ко мне? — едва вопрос сорвался с губ, я тут же пожалела. Я не хотела слышать ответ. Может, потому что в глубине души я и сама не желала признавать правду. Но игнорировать её стало ещё мучительнее. В груди стянулся тугой узел, и я мысленно умоляла его сказать, что он втайне меня ненавидит, чтобы я могла перестать думать об этом.

— Ты необходима моим планам, — ответ прозвучал пусто, лишённый всяких эмоций. Словно намеренно.

— Ты мог получить от меня всё, что нужно, не пуская в свои апартаменты. Не заботясь обо мне так, как ты это делал. — Несмотря на здравый смысл, я не смогла остановиться.

Его шаги эхом прокатились под высоким сводом, когда он подошёл и остановился рядом, опершись о пьедестал.

— Потому что Присс тебя полюбила.

Я фыркнула.

— Серьёзно. Она исключительный судья характеров, куда лучше меня. Она не теплится к кому попало. — Он улыбнулся. Настоящая улыбка. Стало очевидно: он делает это редко, потому что Каэлис тут же чуть склонил голову, будто желая её скрыть. От этого тень легла глубже, и его искренность приобрела странный, почти мрачный оттенок.

Я замерла в ошеломлённой тишине. Он, видимо, принял мою реакцию за иное, и улыбка быстро исчезла. Прежде чем я успела что-то сказать, Каэлис скрестил руки на груди и отвёл взгляд к стене. Но я подозревала: стену он на самом деле не видел.

— Клара, я знаю, кто я. Знаю, как мир смотрит на меня. И они не так уж неправы. Честно говоря, чаще всего мне плевать, — он пожал плечами. — Если ради нового мира — лучшего мира — мне суждено стать злодеем, если я должен творить зло ради высшей цели, пусть будет так. Сейчас я сыграю эту роль, а в следующей жизни возрожусь героем. — Он замолчал надолго. В этой паузе будто уместились тысячи мыслей, тысячи бессонных ночей внутренней борьбы, в которые, подозреваю, никто и никогда не заглядывал — кроме меня. — Но правда и в том, что иногда даже худшие из нас жаждут мгновения искупления. Хочется ощутить, что человечность внутри нас не сгнила до конца, что мы не просто холодная и одинокая оболочка.

Пальцы дёрнулись сами собой. Я потянулась не к инструментам, а к нему. Ладонь легла на его предплечье, напряжённое под тонкой тканью рубашки. Пальцы скользнули вниз и остановились у основания его большого пальца — дыхание от того, чтобы переплести наши руки.

— Ты тёплый, Каэлис.

— Что? — он вздрогнул, но не отстранился.

Я подняла взгляд от наших рук и встретилась с его глазами.

— Ты слишком тёплый, чтобы быть оболочкой, — уголки моих губ медленно приподнялись в улыбке, словно показывая, как это делается. — Ты человек из плоти и крови, хочешь ты того или нет.

Он открыл рот… и закрыл его, оставив слова несказанными. Я позволила тишине заполнить пространство и отняла руку, вернувшись к картам.

Каэлис, назойливое существо. Я совсем не хотела нравиться тебе. Ни капли.

Я взяла перо и обмакнула его в сияющую воду. Нет… это не вода. Что-то иное. Скорее тягучее желе, чем жидкость. Оно цеплялось за металлический кончик пера, и каждый мой жест оставлял светящийся след в воздухе.

Положив перед собой одну из чистых карт, я закрыла глаза, выровняла дыхание и сосредоточилась. «Вся сила, что тебе нужна, уже в тебе», — напомнил голос матери из того места, где сейчас покоится её душа. Я уколола палец, и алая кровь закрутилась в жидкости, перемешиваясь с ней. Никогда я не видела ничего более завораживающего…

Никогда не чувствовала себя такой волшебной.

Сила нарастала. Я опустила перо к верхнему левому краю карты. Сначала — рамка. Завитки и точки. Замысловатые, но бессмысленные узоры, всего лишь разминка. Я представила, что это линии судьбы — вернее, удачи, одной из немногих вещей, способных противиться року.

Ещё до того, как я подняла перо, линии сами сорвались с краёв и закружились внутрь. Сложились в кольца. Всё теснее, всё глубже. В спираль, охватывающую центральный символ — колесо. Солнце, выглядывающее из-за облаков вверху, и луна, проходящая свои фазы внизу. В хаотических узорах таились руки и глаза, тянущиеся и устремлённые к одной-единственной точке в центре колеса — к крошечной звезде.

И вдруг всё было закончено. Одна лишняя черта испортила бы картину. Я подняла перо и с восхищением уставилась на готовый результат, пока светящийся ликвор высыхал, превращаясь в золотистый металлический блеск.

Каэлис склонился над моим плечом и прошептал:

— Совершенно.