Мои подозрения все росли. Этот любопытный взгляд, многозначительная улыбка… возможно ли, что Клод знал мою тайну? Знал, что я совершил в Модранит? Вряд ли. Но все же… Моргана знала. И мне хватало ума понимать, что она не станет хранить это в тайне. Она разоблачит меня, когда это будет для нее выгоднее всего, и тогда меня ждет костер. Возможно, именно эту участь я и заслужил. Я ведь лишил человека жизни. Возомнил себя самим Господом…

Нет. Глубоко дыша, я отступил прочь от безумных мыслей. Усилием воли привел свой разум в порядок. В тишину. Но продлилась она лишь несколько секунд – очередной непрошеный вопрос пришел на ум.

Если Деверо и впрямь знал правду, могло ли это означать, что близнецы… тоже ведьмаки?

«У вас с ними может быть больше общего, чем кажется на первый взгляд».

Хмыкнув, я достал из ножен очередной клинок. За все годы, что я изучал колдовство, за все годы, что его изучала Лу, мы ни разу не слышали о ведьмах мужского пола. И вот теперь встретили еще двух, так скоро после Модранита? Вероятность подобного была очень мала. Нет. Не просто мала. Смехотворна.

«Клод – своего рода коллекционер».

Я закрыл глаза, сосредоточился и попытался очистить свой разум. От подобных догадок толку ждать не стоило. Сейчас у меня была одна цель – защитить Лу и пока что еще не знакомых мне братьев и сестер. Если они погибнут, узнать их мне уже никогда не доведется. Я вдохнул через нос. Выдохнул через рот. Отступил в свою крепость, наслаждаясь тьмой перед глазами.

Неважно, ведьмаки ли близнецы.

Неважно, знает ли Деверо обо мне.

Потому что если я не использую колдовство, я – не ведьмак.

Я не ведьмак.

Несмотря на эти мысли, во тьме замерцало золото, а затем – сначала тихо, едва слышно – запели голоса.

Ищи нас, ищи нас, ищи нас.

Я распахнул глаза.

Когда Бо кашлянул у меня за спиной, я подскочил и чуть не выронил нож.

– Ты ведь не собираешься в самом деле привязывать свою мать к этой доске, правда? – спросил он. – Ты ведь ее и обезглавить можешь ненароком.

В ответ я швырнул нож в центр мишени. Он вонзился глубоко рядом с первым.

– Ой, хватит уже рисоваться.

Бо встал и подошел ко мне, чтобы рассмотреть мишень получше. А потом, к моему удивлению, взял с моего ремня еще нож, оглядел его и метнул в цель.

Нож ударился о доску, как дохлая рыбина, и рухнул на землю.

Воцарилось молчание.

– Судя по всему… – Бо поправил пальто с тем достоинством, на которое еще был способен, – ни черта я в этом не умею.

Я невольно фыркнул. На сердце стало чуть легче.

– А разве кто-то сомневался?

Он самокритично усмехнулся и беззлобно пихнул меня в плечо. Бо был высок, но все равно на пару дюймов меня ниже.

– Когда у тебя день рождения? – выпалил я вдруг.

Бо изогнул бровь – такую темную, совсем не как у меня.

– Девятого августа. Мне двадцать один год. А что?

– Ничего.

– Я старше тебя, если ты это хотел узнать.

– Нет, не это, и нет, не старше.

– Брось, братец, я ведь сказал тебе, когда родился. Теперь и ты мне скажи. – Я промолчал, и он усмехнулся шире. – Молчание – лучший ответ. Ты и впрямь меня младше, верно?

Оттолкнув его руку, я направился к янтарной повозке, чувствуя, как у меня горит шея.

Внутри вдоль стен тянулись койки, пристроенные над и под полками, как кусочки мозаики. Вокруг лежали подушки. Они были шелковые, бархатные и атласные, пусть и потертые. По углам лежали сундуки, и еще там стояла видавшая виды стойка с костюмами и полуодетый манекен. Сердце сжалось у меня в груди.

Все это напомнило мне чердак Солей-и-Лун.

Не считая благовоний. В маленьком фарфоровом горшочке тлели ладан и мирра. Дым выходил через отверстие в крыше.

Я вышвырнул горшок в снег.

– Эй, полегче. – Бо увернулся от горшка и зашел следом за мной. – Тебя эти благовония чем-то лично обидели?

И снова я не ответил. Бо незачем было знать, что они напомнили мне о соборе. И… о нем.

Я рухнул на ближайшую койку, бросил сумку к ногам и стал искать в ней сухую рубашку. Нащупав вместо рубашки свой дневник, я достал его. Провел пальцами по потрепанной обложке. Пролистал смятые страницы. Возможно, было глупо и излишне сентиментально брать с собой нечто подобное, но я просто не мог его оставить. Едва осознавая, что делаю, я остановился на последней записи – о вечере, когда после сожжения Эстель я ходил на прием к королю.

К своему отцу.

Я читал слова, но даже не видел их. Все это время я очень старался не думать об отце, но теперь его лицо вновь всплыло у меня в мыслях. Золотистые волосы. Волевой подбородок. Пронзительный взгляд. И улыбка – та, что обезоруживала всякого, кто ее увидит. Он владел ею, как клинком. Впрочем, это было оружие даже более смертоносное. Клинок не мог обезоружить врагов короля, но улыбка – могла.

На должности шассера издали я наблюдал это всю жизнь. И лишь раз сумел увидеть лично, когда король пригласил меня отужинать с ним. Всю ночь он улыбался мне, и пусть даже в этот самый миг Лу корчилась в моей постели, сгорая заживо за грехи свой сестры, я ощущал, что меня наконец… видят. Ценят. Я чувствовал себя особенным.

Бо унаследовал эту улыбку. Я – нет.