Хотя Жан-Люк сделал все возможное, чтобы убрать эти ненавистные слова после битвы при Цезарине, их слабый отпечаток до сих пор омрачает вход в общежития. Когда-то мои братья жили по этому писанию.

Лу, Рид и Коко чуть не сгорели за это.

Не понимая, что происходит, я наконец открываю рот, чтобы спросить:

— Не хотите ли войти? — Как вдруг колокол катедрального собора Сен-Сесиль Де Цезарин звонит вокруг нас. От этого звука тепло в моей груди только усиливается, и я одинаково оглядываю всех четверых. Нет, на пятерых. Хотя Жан-Люк смотрит на всех с молчаливым неодобрением, именно он должен был пригласить их, даже если это означало пропуск мессы. Когда колокол наконец умолкает, я спрашиваю: — Правильно ли я понимаю, что никто не планирует посетить службу этим вечером?

Коко ухмыляется в ответ.

— Похоже, мы все простудились.

— И мы знаем, как это лечить. — Подмигнув, Лу достает из плаща бумажный пакет и держит его наперевес, с явной гордостью потрясая его содержимым. Под ее пальцами яркими золотыми буквами сверкает надпись КОНДИТЕРСКАЯ ПАНА, а коридор наполняют пьянящие ароматы ванили и корицы. У меня перехватывает дыхание, когда Лу достает из пакета липкую булочку и втискивает ее мне в руку. — Они отлично подходят и для дерьмового дня.

— Язык, Лу. — Рид бросает на нее острый взгляд. — Мы все еще в церкви.

В руках у него красивый букет из хризантем и анютиных глазок, перевязанный розовой лентой. Когда я ловлю его взгляд, он качает головой с небольшой, вымученной улыбкой и предлагает его мне через плечо Коко. Прочистив горло, он говорит:

— Ты все еще любишь розовый, верно?

— Кому не нравится розовый? — спрашивает Лу одновременно с тем, как Коко достает из своего алого плаща колоду карт.

— Все любят розовый, — соглашается она.

— А я не люблю розовый. — Не желая уступать, Бо с размаху вручает бутылку вина, которую он прятал за спиной. — Теперь выбирай свой яд, Селия. Что ты выберешь: пирожные, карты или вино?

— А почему бы не все три? — Темные глаза сверкают злым юмором, и Коко отбивает его бутылку своими картами. — А как вы объясните подушку на вашей кровати, если вам не нравится розовый цвет, ваше величество?

Не выдержав, Бо отодвигает ее карты в сторону горлышком своей бутылки.

— Моя младшая сестра вышила для меня эту подушку, как вы прекрасно знаете. — А мне он нехотя добавляет: — И все три известны как средство от душевной боли.

Душевную боль.

— Это, — говорю я с сожалением, — прекрасная фраза.

Жан-Люк, ощетинившись, делает шаг вперед и забирает колоду карт и бутылку вина, прежде чем я успеваю выбрать что-то одно.

— Вы все сошли с ума? Я пригласил вас сюда не для того, чтобы играть в азартные игры и пить…

Коко закатывает глаза.

— Разве они не пьют вино внизу в этот самый момент?

Жан-Люк хмурится на нее.

— Это другое, и ты это знаешь.

— Продолжайте говорить себе это, Капитан, — говорит она своим самым сладким голосом. Затем она поворачивается ко мне, жестом показывает на конфискованные карты и вино и добавляет: — Считай это прелюдией к празднованию твоего дня рождения, Селия.

— Если кто и заслужил три дня разврата, так это ты. — Хотя она все еще ухмыляется, выражение лица Лу немного смягчается, когда она продолжает. — Однако если ты предпочитаешь остаться сегодня одна, мы тебя полностью понимаем. Только скажите, и мы оставим вас.

По щелчку ее запястья и резкому запаху магии чашка сменяется липкой булочкой в моей руке, а пар закручивается в идеальные спирали от свежезаваренного мятного чая. Еще один щелчок — и на месте цветов Рида появляется стеклянный фужер с медом.

— Для твоего горла, — просто говорит она.

Я удивленно смотрю на них.

Конечно, я уже сталкивалась с магией — как с хорошей, так и с плохой, — но она не перестает меня удивлять.

— Я не хочу, чтобы вы уходили. — Слова вылетают из меня слишком быстро, слишком охотно, но я не могу заставить себя притвориться иначе, вместо этого поднимаю чай с медом и беспомощно пожимаю плечами. — Я имею в виду… скорее, спасибо, но мне вдруг стало гораздо лучше.

Вечер с картами и пирожными — именно то, что мне нужно после этого ужасного дня, и мне хочется расцеловать Жан-Люка в губы за это предложение — за исключением, конечно, того, что я только что поступила ужасно грубо, отказавшись от подарков Лу. Я быстро поднимаю чашку и глотаю огромную порцию обжигающей жидкости.

Горло обжигает, и я едва не задыхаюсь, когда в комнату вбегают остальные.

Жан-Люк обеспокоенно гладит меня по спине.

— Ты в порядке?

— В порядке. — Задыхаясь, я бросаю чашку с чаем на стол, а Лу выдвигает стул и усаживает меня на него. — Я просто обожгла язык. Не о чем беспокоиться…

— Не будь смешной, — говорит она. — Как можно нормально наслаждаться шоколадными эклерами с обожженным языком?