Ром сжал мою руку, и я медленно выдохнула, глядя в его сторону. Его другая рука поднялась, чтобы коснуться моего ожерелья.

― Сильная, как Клео, ― пробормотал он.

Если бы я попросила его поцеловать меня прямо сейчас, интересно, сделал бы он это? Его глаза следили за каждой частичкой меня в течение этих пятнадцати минут, и когда они спустились до самых кончиков моих пальцев, я пошевелила ими. Он улыбнулся, как будто знал, что его поймали, и ему было все равно.

― Спасибо, что пришел, ― выпалила я и чуть не прикрыла рот от удивления от того, что у меня вырвалось.

Ром не смотрел на меня, но провел большим пальцем по моим костяшкам и наблюдал, как работает Зейн.

― Кому-то нужно было пойти с тобой.

― Я и раньше делала татуировки одна, ― заявила я и уставилась на флуоресцентное освещение, как раз когда Зейн начал наносить тату на мою реберную кость.

― Это не значит, что ты должна делать это каждый раз. А теперь выдохни и сожми мою руку, женщина, ― наставлял меня Ром. ― Это помогает.

― Я знаю, как сделать татуировку. ― Я застонала и попыталась отдернуть руку. Он схватил ее сильнее и наклонился ко мне так, что его губы оказались на волосок от моих.

― Прекрати бороться со мной. Выдохни на меня, Каталина. Я хочу попробовать твой воздух на вкус.

Я знала, что он просто пытается заставить меня забыть о боли. Знала, что это ничего не значит, но мои соски напряглись, тело затряслось, а живот опустился. Если бы я стояла, то могла бы упасть.

Медленно выдохнула. Я не пыталась забыть боль. Она уже была забыта. Я пыталась подавить новые чувства, зарождающиеся во мне, те, что были всегда, но стремительно нарастали, пока я смотрела в глубины Рома.

Издалека я услышала, как Зейн пробормотал, что он закончил.

Рука Рома скользнула по моей ключице, когда его голос прогремел сквозь меня.

― Дай нам минуту, Зейн.

Зейн откатился на своем табурете, потому что, я думаю, каждый человек в мире слушается Рома, когда он приказывал им.

Пальцы Рома обвились вокруг моей шеи, но он не сжал их.

― На тебе мои слова.

Я облизала губы.

― Это всего лишь слова.

― Это не так. Пойдем со мной в бар.

― Для чего? ― прошептала я.

Но я знала.

Он наклонил мою голову, надавив большим пальцем на челюсть, а затем опустил темную копну волос на шею, где взял то, что хотел. Он пожирал меня, даже не целуя мои губы, а его рука скользнула вниз к моему декольте, где он опустил палец, чтобы коснуться моего соска. Он сжался, и я застонала.

Его рука исчезла вместе с его ртом.

Внезапно он встал надо мной и бросил мою рубашку мне на грудь.

― Надень свой топ. Пойдем.

― Я должна заплатить Зейну. ― Я вскочила со стула и посмотрела на свою татуировку. Он уже заклеил ее целлофаном, пока меня гипнотизировал мой чертов криптонит.

― Ему заплатили.

Я повернулась к темному коридору, по которому исчез Зейн.

― Что ты имеешь в виду? Как? Вы двое знаете друг друга? ― Это был глупый вопрос. Зейн находился прямо вниз по улице от бара Рома. Все знали его в той или иной степени, а у Рома было миллион и десять татуировок.

Прижала повязку к новым чернилам и накинула рубашку.

― Я верну тебе деньги.

― Просто шевели задницей.

Я вышла из салона, раздраженная и совершенно неудовлетворенная.

― Я могу за себя заплатить, и, чтобы было понятно, я не продаюсь. ― Знала, что это замечание заденет его.

Он схватил меня за заднюю петлю ремня и притянул к себе. Его рука повернула мой подбородок в его сторону.

― Даже если ты продашь себя как приманку, я никогда не заплачу за тебя, понятно?

Я не зря носила шпильки. Я топнула ногой, надеясь, что достаточно сильно, чтобы задеть кость его пальца. Он смачно выругался, и я оставила его спотыкающимся на тротуаре.

― Я никогда не продаю себя, и даже если бы это сделала, ты бы не смог позволить себе меня, придурок.

РОМ

Каталина навсегда запомнила слова, которые я сказал ей в первую ночь нашего знакомства: Ты будешь жить, потому что если ты не будешь жить, ты умрешь.

Вокруг нее были черепа, розы и умирающие цветы всех видов, обвитые драгоценностями и нитями жемчуга в самых замысловатых деталях, которые я видел за долгое время.

До сегодняшнего вечера я никогда так хорошо не разглядывал рисунок. Это было искусство, которое представляло ее больше, чем, я думаю, она когда-либо узнает. Я видел ее в мире семьи, пойманной в ловушку как ценное имущество, пойманной красотой, которую она выставляла напоказ перед нами. Она позволяла использовать себя снова и снова, как приманку, и даже если не знала об этом, это убило бы ее. Семья убила бы так же, как и всех остальных.

Это был красивый образ жизни, но такой, который опутывал тебя и душил, пока ты не лежал там, истекая кровью.