— Это ваш семейный дом?

— У меня нет семьи. Мой отец не вписывался в рамки Двора. Лесная чаща нравилась ему больше, чем интриги моей матери. Он ушел от нее, а она умерла. Так что остался только я.

— Ужасно. И так одиноко.

Локк отмахивается.

— Мне знакома история твоих родителей. Вот уж трагедия, достойная баллады.

— Это было давно. — Меньше всего мне хочется говорить о Мадоке и смерти отца и матери.

— А что сталось с твоей матерью?

— Она связалась с Верховным Королем. Родила ребенка — от него, полагаю, — но кто-то очень не хотел, чтобы он родился. Они воспользовались ядовитым грибом.

Начавшийся на легкой ноте, рассказ заканчивается на трагической.

Румяный гриб? О нем упоминалось в письме королевы Орлаг, которое я нашла в доме Балекина. Пытаюсь убедить себя, что в записке речь не могла идти об отравлении матери Локка, что у Балекина нет мотива, ведь Король уже назвал Дайна своим преемником. Но как ни стараюсь, не могу не думать, что такая возможность есть и что мать Никасии приложила руку к смерти матери Локка.

Зря спросила — не подумала, и получилось нехорошо.

— Мы — дети трагедии. — Он качает головой, потом улыбается. — Не такое начало я планировал. Хотел угостить тебя вином, хлебом и сыром. Хотел сказать, какие чудесные у тебя волосы... словно вьющийся дымок, а глаза — точь-в-точь цвета лесного ореха. Думал, что сочиню для тебя оду, но я не слишком хорош в поэзии.

Я смеюсь, а он хватается за сердце, будто сраженный моей жестокостью.

— Прежде чем познакомить с лабиринтом, позволь показать кое-что еще.

— И что же? — Мне уже любопытно.

Локк берет меня за руку.

— Идем. — Он ведет по дому к винтовой лестнице. Мы поднимаемся выше, выше, выше.

У меня кружится голова. Ни дверей, ни площадок нет. Только камень и ступеньки. Только сердце стучится в груди громче и громче. Только его улыбка и янтарного цвета глаза. Только бы не поскользнуться, не споткнуться. Все сильнее кружится голова, но я не отстаю.

Думаю о Валериане. Прыгни с башни.

Продолжаю подниматься. Хватаю воздух мелкими глотками.

Ты — ничтожество. Тебя все равно что нет.

Добираемся наконец до самого верха. Перед нами маленькая, в половину моего роста, дверь. Я прислоняюсь к стене, жду, когда пройдет головокружение. Локк поворачивает изящную серебряную ручку и, согнувшись, проходит. Набираюсь смелости, отталкиваюсь от стены, следую за ним и...

И замираю. Мы на балконе, на самом верху самой высокой башни, той, что выше самых высоких деревьев. Отсюда я вижу залитый лунным светом лабиринт с искусственными руинами в центре. Вижу Дворец Эльфхейма, поместье Мадока и Холлоу-Холл Балекина, окружающее остров море и, за ним, смягченные вечным туманом яркие огни городов и поселков человеческого мира. Никогда еще я не смотрела на наш мир из другого, чужого.

Локк кладет ладонь мне на спину, между лопатками.

— По ночам мир людей выглядит так, словно он полон упавших звезд.

Я подаюсь назад, стараюсь не думать об изнуряющем подъеме и держусь подальше от края балкона.

— Ты бывал там когда-нибудь?

Он кивает.

— Мать брала меня с собой, когда я был еще ребенком. Говорила, что без вашего наш мир станет словно стоячее болото.

Хочу сказать, что тот мир больше не мой, что я едва его понимаю, но моя поправка звучала бы так, словно мы говорим о разных вещах. Что касается чувств его матери в отношении мира смертных, то они определенно мягче и добрее тех, которые разделяют большинство ее соотечественников. Должно быть, она сама была женщиной доброй.

Локк поворачивается ко мне... и вот его губы уже совсем близко.

Они мягкие, дыхание теплое, и я вдруг чувствую себя так, словно покинула собственное тело и вижу его издалека, как огни того далекого города. Рука сама тянется к перилам. Я сжимаю их крепко-крепко, а он обнимает меня за талию, словно хочет удержать здесь, в этом мгновении и на этом месте, убедить себя, что я рядом, высоко над всем, и что происходящее — не сон, а реальность.

Локк отстраняется.

— Ты и в самом деле прекрасна.

Как же хорошо, что они не способны лгать.

— Я рада, что ты привел меня сюда, — смотрю вниз. — Невероятно. Отсюда все выглядит таким маленьким, как на доске в «Стратегии».

Он смеется, словно я не могу сказать такое всерьез.

— Я так понимаю, что ты много времени проводишь в отцовском кабинете?

— Немало. Достаточно, чтобы понимать, какие у меня шансы против Кардана. Против Валериана и Никасии. Против тебя.

Он берет мою руку.