Я сосредоточен на воде, чтобы убедиться, что пузырьки не расходятся, но кажется, что она пытается удержать себя от конвульсий. Вибрации ломают каждую косточку в ее теле в один момент, а в следующий она становится совершенно неподвижной.

А потом она взрывается. Она прижимается ко мне, пока мои глаза не начинают слипаться, и я теряю сознание от эйфории. Я отпускаю ее голову, позволяя ей подняться, но не обращаю на нее внимания, когда она почти конвульсивно бьется вокруг моего члена.

— Блять, блять, блять, Сойер, — напеваю я, наваливаясь на нее и впиваясь зубами в ее плечо, когда мой собственный оргазм прорывается сквозь меня. Еще больше слов проскальзывает, переходя с итальянского на английский. Я понятия не имею, что говорю, только то, что это единственная молитва, в которую я когда-либо верил.

Мое зрение становится черным, и нескончаемые стоны вырываются из моего горла, пока я изливаюсь внутри нее, потоки спермы заполняют ее киску, пока она не вытекает из нее.

— О Боже, о Боже, Энцо, — задыхается она, голос хриплый и хриплый.

Ощущения становятся слишком сильными, и я вырываю себя из нее, животное чувство поднимается в моей груди, когда моя сперма стекает по ее ноге.

Двумя пальцами я собираю ее с ее ноги и проталкиваю обратно в ее киску, прикусив губу, когда она подавилась вздохом и повернулась, чтобы посмотреть на меня.

— Моя, — провозглашаю я. Затем я повторяю это по-итальянски. — Questa è mia — Только моя.

Я убираю пальцы и размазываю свою сперму по ее заднице, обводя тугой вход, прежде чем погрузить большой палец внутрь. Она резко всасывает.

— Энцо, — шипит она.

Мне нужно знать, что я был в каждой ее частичке. На каждой ее частичке. Я набираю побольше его из ее капающей киски, а затем вычерчиваю им свое имя на ее коже.

— Теперь ты можешь носить мое имя, — бормочу я. Она смотрит на меня через плечо, ее щеки покраснели, глаза расширены, а розовый рот приоткрыт.

Я хочу оставить ее. Я сохраню ее.

Словно услышав меня, она слизывает с губ соленую воду и шепчет:

— Теперь я тебя прощаю.

Злое чувство зарождается в моей груди. То же самое чувство я испытал, когда ее волосы были в моем кулаке, а мой член зарылся в нее, когда я впервые обнял ее под водой.

— И все же я никогда не перестану просить об этом, — говорю я ей. — Я никогда не перестану поклоняться тебе.

Я снова прижимаюсь к ней, обнажая зубы, пока тьма бьется о мою плоть, угрожая прорвать ее насквозь.

— Ты будешь моей до последнего вздоха, Сойер. И это будет моя рука, держащая тебя под поверхностью, знакомящая тебя со смертью.

Я снова погружаю пальцы в ее киску, затем втягиваю их и вцепляюсь теми же двумя в ее нижние зубы, рывком поворачивая ее лицо к себе. Она визжит, ошеломленная, когда я наклоняюсь ближе, пока мое дыхание не обдувает мокрые кудри, прилипшие к ее лицу.

— Ma solo quando sono pronto a venire con te. Annegheremo insieme, bella ladra — Но только когда я буду готов пойти с тобой. Мы утонем вместе, прекрасная воровка.

Сойер

— Piccola, проснись.

— Хм? — пробормотал я, перекатываясь на спину, но тут меня встретила стреляющая боль в спине.

Боже мой. Мне всего двадцать восемь, но такое ощущение, что за ночь я постарела на восемьдесят лет. Спать на твердом камне — ужасно для спины, независимо от того, сколько ночей вы проводите, растянувшись на ком-то другом.

— Сойер, svegliati — вставай, — говорит голос более сурово.

— Я встаю, — простонала я, вздрагивая, когда перекатилась на бок. Я издаю еще один протяжный стон. — Трахни меня в нос, чувак.

Наступает тишина, а затем:

— Что?

Мои глаза все еще закрыты, но я все равно закатываю их. Он воспринимает все так буквально.

— Мне понадобится серьезное занятие йогой, — хнычу я, садясь и наконец открывая глаза. Энцо приседает передо мной и смотрит на меня со свирепым выражением лица.

Он так и не перевел, что сказал прошлой ночью, когда пометил меня везде своей спермой. Но что бы это ни было, это вызвало во мне глубокое возбуждение. Тот тип, когда ты добровольно идешь в опасную ситуацию ради прилива адреналина.

Это было... страстно и в то же время безумно. Типа, убить меня и набить меня, а потом попытаться накормить меня с ложечки бобами, потому что он думает, что я еще жива. Что-то вроде Нормана Бейтса. Это была смесь из «я хочу тебя задушить» и «я никогда тебя не отпущу».

Так Кев смотрел на меня, и я точно знаю, что это такое. Одержимость.

Только в этот раз он воспламеняет мои внутренности, и я хочу вернуть этот взгляд с улыбкой, которая говорит:

— Никогда не отпускай меня. Я умру с твоими руками, обхватившими мое горло.