— Квиты? — усмешка до ушей, он скрещивает руки на груди, плечи напряженные, смотрит сверху вниз, как будто я тут поломойка. — Это ты уже дважды падаешь на мою башку, девочка, а не я.
Я встаю, ноги дрожат, но я держусь, взгляд врезаю прямо в его чертовы глаза:
— Тебя никто не просил помогать, ясно тебе?! — и вижу, как у него челюсть сводит, скулы ходят ходуном, будто готов взорваться.
— Ну да, — медленно тянет он, глаза сверкают злобным весельем, — значит у тебя там уже все по плану было… хороший такой тройничок намечался, с этими уродами. Слова падают, как кирпичи на голову, у меня аж в висках стучит, взрываюсь моментально, как фитиль подожгли:
— Придурок! — почти ору, вскакиваю с кровати, начинаю лихорадочно искать свою обувь, тапки, хоть что-то, чтобы смотаться из этой конуры к чертовой матери. Он медленно шагает за мной, скользит взглядом, неторопливо, как котяра за мышью, и это бесит сильнее всего.
— Подкинуть тебя до участка? — лениво бросает, облокотившись на косяк двери, руки в карманы, глаза щурит, будто специально давит. — Мне как раз на смену пора, думаю батя твой прям обрадуется увидеть свое сокровище утром в такой компании. Я замираю на секунду, поднимаю голову, резко выпрямляюсь и ухмыляюсь ему в лицо, с тем мерзким, ядовитым презрением, которое во мне с детства закаляли:
— Боюсь, мой отец не особо обрадуется, узнав, что его дочь ночевала у младшего лейтенанта… статус, знаешь ли, не дотягиваешь ты, Зорин, не того полета.
Бам. Вижу, как у него лицо дернулось, как взгляд стал острым, как нож, дыхание напряглось. Вот она, злость, вот она, гордость задетая, и я наслаждаюсь этим мигом, хоть на секунду. Разворачиваюсь, почти бегом вылетаю за дверь, сердце бьется, как бешеное, и уже на лестнице слышу, как он бросает вдогон:
— Да не парься… с твоей репутацией после вчерашнего клубного загула батя точно гордиться будет… прямо звезда района, с особым обслуживанием.
Сердце падает в пятки, руки дрожат так, что ключи чуть не роняю, и ярость затмевает все.
— Сволочь! — шиплю сквозь зубы, задыхаясь от обиды, злости и какой-то тупой боли.
Так и врезала бы ему каблуком по яйцам, чтоб завыл на весь свой мусарский подъезд. Нет ну серьезно, я была готова поблагодарить его, сказать хоть слово за то, что вытащил меня из того ада вчера… но нет, этот урод ведет себя как последняя сволочь!
Глава 7
Алина
Вылетела я из его хаты, захлопнула дверь так, что стены наверняка дрогнули, и пошла по лестнице вниз, каблуки стучат, каждый шаг отдается злостью, пальцы стискивают шубу у горла, будто этим можно придушить всю эту ситуацию. На улице воздух ледяной, злой, кусает за щеки, но мне плевать, потому что внутри горит сильнее, чем этот январский мороз. Натянула воротник повыше, зарылась лицом в мех, кулаки дрожат, но не от холода. Каблуки вязнут в снегу, я выхожу на дорогу, оглядываюсь резко, глазами выискиваю фары — такси, любое, лишь бы свалить поскорее отсюда, от этого кошмара, от этого… сукиного сына. Он стоит перед глазами, этот ублюдок с ухмылкой своей, с голосом, от которого дрожь пробирает, и нет, не от страха. Младший лейтенант , герой района, который вчера меня спас, а сегодня вытирал ноги, как будто я ему по гроб жизни обязана. Сердце все еще бьется в бешеном ритме, и я сама себя ненавижу за то, что мысли о нем не дают покоя. Его руки, крепкие, холодные глаза, как лезвия, этот его мерзкий голос с ехидной насмешкой. "Батя обрадуется… звезда танцпола…" — повторяется в голове, как проклятая пластинка, и каждый раз, как вспышка боли по сердцу. Нашел, сука, куда ударить. Мимо проезжает машина, тормозит резво, я сажусь на заднее сиденье, хлопаю дверью с такой силой, что водитель аж обернулся.
— Куда? — рявкает он.
— Домой, к чертовой матери, — сквозь зубы шепчу, задираю подбородок, называю адрес.
Глаза смотрят в окно, а внутри все клокочет, все крутится вокруг одного. Зорин этот… нет, ну кто он такой вообще? Кто дал ему право так говорить? Черт, ну почему же я не всадила каблуком прямо в его наглую рожу…