Мама рассказывала потом, что ее бабка отговаривала от этой поездки, говорила, что, несмотря на объявленное перемирие, на этой земле миру не быть никогда, но ее слова никто не воспринял всерьез.
Это случилось молниеносно. Никто из нас их не видел. Будто черти из табакерки, неожиданно выскочили из этих руин люди в форме азербайджанских военных и расстреляли автомобиль дяди, следовавший впереди нас. Они что-то громко кричали и смеялись, запрокидывая голову вверх, пуская очередь по нашим машинам.
Автомобиль повело прямиком в одну из построек. Отец тогда едва с ума не сошел, закричал и хотел направить машину прямо на них, но мать истошно закричала наши имена, и он вырулил вперед, возвращаясь на дорогу под звуки автоматных выстрелов. Я до сих пор помню, как видела с заднего сидения остекленевший взгляд отца, уставившийся в зеркало на вспыхнувшую машину брата. Я и сама пыталась повернуться, посмотреть, что там происходит дальше, но не могла. Мне вдруг стало холодно и больно двигаться. От этой боли и страха зашумело в висках и замерзли пальцы.
А потом закричал Артур, запричитала что-то мать, и отец вдавил ногу в газ, остановившись возле одной из заправок. Одна из пуль зацепила мое плечо, но я была настолько испугана происходящим, что даже не почувствовала боли. Я тогда даже не до конца понимала, что случилось и почему все суетятся возле меня. Я все держала отца за руку и радовалась, что тот его взгляд исчез, что он снова стал моим собранным и властным папой, громко раздававшим команды даже врачам в местной больнице.
И сейчас я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь и смотрела, как мимо на скорости проносятся машины с музыкой, включенной на полную громкость. Жизнь вокруг нас не останавливается ни на мгновение, это я поняла еще в три года.
Достала смартфон и набрала Ане сообщение:
"Солнце, я не приеду к тебе сегодня. Не обижайся."
"Что и следовало ожидать… Что-то случилось?"
"Нет. Прости. Вечером наберу тебя."
Долго думала, прежде чем позвонить брату, но мне нужно было сейчас у него кое-что выяснить. Пусть я не знала Артема последние пять лет, я все еще могла различать в его глазах эмоции. То, с какой ненавистью и злостью он говорил о моем брате… Артур никогда не выказывал особой любви к Артему. Они почти никогда не общались, Артуру тогда было не до младшей сестренки. Он предпочитал знать всех мальчиков и девочек, с которыми я общалась, был не против видеть их у нас дома… и на этом все.
А потом что-то изменилось.
А потом она попросту подросла. Превратилась из маленькой неуклюжей девочки с огромными карими глазами на худом лице в слишком женственную для своего возраста девушку с соблазнительными формами и мягкими чертами лица.
Наверное, так бывает с каждым старшим братом, когда он вдруг сталкивается с пониманием, что младшую сестру нужно теперь защищать не только от обидчиков, но и от друзей. Особенно от друзей. Отец и мать этого не замечали, но Артур видел, как смотрел на Нару Артем. Мальчик, которого все привыкли считать едва ли не за члена семьи, испытывал к его сестре, как минимум, не братские чувства. Артур не раз и не два ловил взглядом, казалось бы, нечаянные прикосновения этих двоих. Когда она собирала со стола, или когда подавала ему чашку кофе. Как тот осторожно и быстро сжимал тонкие пальцы Нарине, а та опускала взгляд, пряча в глазах тот же озорной блеск, которым светились его.
Вот только брату удалось несколько раз его заметить. Парень ведь тоже вырос, превращался в мужчину, все больше обретал уверенность в себе, и Нара явно отвечала ему взаимностью.
Мать днем продолжала угощать ублюдка сладостями, а тот вечером под крышей этого же дома зажимал Нарине в коридоре, целуя и что-то шепча. Артуру тогда будто крышу снесло. Налетел на русского и начал избивать. Молча, не произнося ни слова. Нарка рядом шептала сквозь слезы, ломая руки, умоляя прекратить, а он все сильнее парня молотил кулаками, понимая, что если остановится, то примется за нее. Выгнал его в тот день и сказал, чтобы даже на пороге появляться не смел, а потом с сестрой разговаривал. Всю ночь. Только эта ведьма упрямая даже слова не сказала, отвернулась к окну и молчала, поджав губы и стискивая побелевшие пальцы.
Нужно было тогда еще отцу рассказать обо все, но Артур сестру пожалел. Знал, не простит отец такой неблагодарности от любимой дочери. Все же понятия о приличиях у него были очень строгие. Как только еще позволил ей общаться с этим молокососом, Артур понять не мог. Хотя, наверное, потому и позволил, что тот молокососом был. И русским. Не смотрели их девочки на русских, как на мужчин. Только на своих. А те, кто смотрел, тех потом клеймили самыми позорными словами. Нет, конечно, бывали такие родители, что и зятя-неармянина принимали, и внуков-метисов с радостью растили, но у Сафарянов слишком кровь чистая была, чтобы вот так портить ее.