И я сходила с ума. Это страшно, когда тебе никто не верит… это дико и ужасно, когда все уже давно решили за тебя, обвинили и даже пытаются оправдать. Мне начало казаться, что я могла это сделать. Потому что последние анализы младшего брата были плохими, потому что он снова болел три раза подряд. А потом я вспоминала, ЧТО НЕ ДЕЛАЛА ЭТОГО. Что я бы никогда не убила Сашу, потому что безумно его любила.

Моя жизнь превратилась в ад. Я смотрела в глаза матери, и мне казалось, что она видит во мне убийцу, я смотрела в глаза отцу и видела в них осуждение. Я не ходила в школу и не читала ни одной газеты. А потом Дима шепнул мне, что он знает, что это сделала я. И что я могу больше не притворяться, ведь он так хорошо меня понимает. Хватит терпеть уродца в доме. Всем стало лучше, когда он исчез. Наверное, это было последней каплей. Я нашла мамины антидепрессанты, снотворное и наглоталась таблеток.

Меня спасли… но именно тогда мать с отцом испугались, что могут потерять и меня. Наверное, им что-то насоветовали психологи, и из дома пропали фотографии Саши, его вещи и игрушки. Все, что могло напомнить о нем и свести меня снова с ума. Эта тема стала табу в нашем доме, и ее никогда не обсуждали. Только это не избавило меня ни от ночных кошмаров, ни от дикого панического ужаса перед огнем, ни от жутких депрессий и галлюцинаций, когда мне казалось, что я слышу запах костра и вижу языки пламени. Приступы случались все реже, но, когда они наступали, я начинала задыхаться от самого настоящего удушья. Мой психиатр говорила, что это нервное состояние и мне нужно обязательно принимать курс лечения при малейших симптомах обострения.

И они случались… эти обострения. Я винила себя в смерти младшего брата. Я не была уверена, что не сделала этого сама. Как можно верить себе, если иногда я наяву видела, как облазят стены и из-под обоев вырываются языки пламени? Я слышала голос Саши или его шаги по коридору. Я хранила в ящике стола его игрушку — маленького пони, которого купила ему на этот последний ненастоящий День Рождения.

И я ни разу не сходила на его могилу. Я не могла. Убийца не имеет на это никакого морального права… Мне до сих пор казалось, что мать так и не поверила, что это не я зажгла свечи и не я закрыла все двери. Никто не простил мне смерти ребенка и не простит никогда… и я себя не прощу. Если бы я тогда осталась с ним, этого бы не случилось… или мы бы погибли вместе.

Я впервые смогла заговорить об этом с кем-то еще… я рассказала это Джокеру. И я впервые в своей жизни не боялась об этом говорить, а хотела. Хотела, чтоб он знал обо мне все. Раскрыться перед ним полностью. Хватит тайн и секретов. Их у нас было предостаточно.

Я заваривал какой-то китайский чай на кухне, чай с безумно приятным запахом, пока она сидела, прислонившись спиной к стулу, не отрывая взгляда от моих движений. И контрастом в голове, какой напряженной она была на моей кухне совсем недавно.

Разлить по чашкам кипяток и демонстративно, с шумом втянуть в себя просто божественный аромат напитка. Мирослава, конечно, ждала свой кофе с пенкой, я же хотел успокоить ее, глядя, как все равно стискивает поминутно пальцы и на недолгие секунды отводит в сторону глаза. А еще я знал, точнее, подозревал, кто на самом деле мог устроить отвратительный спектакль как тогда, много лет назад, так и сейчас. Я просто должен был в этом убедиться, а потом я успокою и мою девочку.

Присел перед ней на корточки и взял в ладони холодные руки. Сжал их, поднимая к своему лицу и согревая дыханием.

— Послушай, Мира, я хочу, чтобы ты перестала обвинять в случившемся себя. Ты не виновата, понимаешь? Виноваты родители, недосмотревшие за вами, виноваты пожарные, не приехавшие вовремя. Виноват кто угодно, только не маленькая испуганная девочка, оказавшаяся в самом настоящем кошмаре наяву. Ты слышишь, Принцесса? Ты была всего — навсего ребенком.

Отняла руки и оперлась ими на стул, продолжая смотреть на него… Такого типичного Гордеева на моей кухне и все же уже не Гордеева… а Джокера. Опасного, циничного, саркастичного Джокера, заставлявшего меня делать такое, от чего я могла тысячу раз покраснеть перед Адамом. А это… это один и тот же человек. Не так-то просто принять внезапно изменившуюся реальность и собственное восприятие.

— Я смотрю на тебя… и не понимаю, кто ты. То ли Адам Гордеев… потому что говоришь, как он. То ли Джокер. Вроде делаешь вид, что не происходит ничего… А ведь происходит, и происходило, и будет происходить, — резко подалась вперед, всматриваясь в черные глаза, вроде те же, что и всегда, но другие… — кто ты на самом деле?

— А разве имеет значения, кто я, Мира, если я здесь, рядом с тобой? Разве ты перестанешь по-другому чувствовать мои прикосновения, — провел согнутыми пальцами по нежной щеке, — если я тебе назову одно конкретное имя?