— При чем при этом? Ты никогда не мог оценить мое чувство юмора, Гордеев. Обидно даже.

Он громко фыркнул и резко сел, вытянув ноги на полу.

— Ты знаешь, я ведь ни разу не спросил тебя, почему ты выбрал этот гребаный псевдоним. Думал, это веяние моды. Но теперь понимаю — ты точно такой же урод, смех которого вызывает не радость, а страх или злость. Кого ты обмануть пытаешься, Кость? Посмотри, во что ты превратился? Домой заходить не хочется. Дышать нечем, и рожа твоя унылая угнетает.

— Забыл, что ты у нас такой ранимый. В следующий раз обязательно пирог испеку и фартучек парадный надену.

— Тебе самому это не надоедает, Джок? Очнись. Начни что-то делать.

— Тебя не поймешь. То не убивай, Костя, будь человеком. То, очнись, Джок, сделай что-нибудь. А что мне делать? Говори открытым текстом, Адам. Так и скажи: прикончи, наконец, ублюдка Белозерова и навсегда исчезни из моей жизни к чертям собачьим.

— Вот. Даже я не мог бы сказать лучше. С одной ремаркой: из нашей с Мирославой жизни.

Протянул руку за чашкой с чаем и понял, что даже поднести ко рту не могу. Потому что трясет всего. Колотит дрожью ненависти к нему. Впервые. Люблю этого мерзавца, всегда уважал и любил, а сейчас лезвием хочется по горлу. И смотреть, как кровью истекает. И все из-за нее. Потому что сейчас он искренен. Хочет, чтобы я оставил ее ему. Замолчи, Адам. Замолчи, друг. Потому что не отдам. Не порть тот финал, который мы продумывали с тобой вдвоем. Вместе. А он все не затыкается, продолжая ковыряться ржавым ножом прямо в душе. Он понимает, насколько больно делает сейчас? Конечно, понимает, долбаная мразь, и все равно не останавливается.

— Дьявол, Костяяяя. Ты же видишь, что это единственный возможный вариант. Отпусти ее. Я в последний раз прошу, отпусти ее сам. И оставь нас. Исчезни. И я даже ни разу не спрошу, куда. Это был наш общий план, помнишь? Справедливость. Наш общий приговор. И мы почти привели его в исполнение. Остался этот пи***ас. Грохнуть его и все. Миссия выполнена. Гэйм овер, чувак.

Расхохотался, расплескивая кипяток на ладонь, глядя, как растекается он темными лужицами на скатерти.

— Справедливость? О какой справедливости ты говоришь, Адам? Даже после того, как я заставлю Белозерова жрать собственные яйца без соуса, до справедливости будет еще слишком далеко. И ты знаешь это. Ты помнишь, как Черчилль сказал? Если вы убили убийцу, количество убийц в мире остается прежним. Приговор не может быть исполнен наполовину. Только ты струсил. В последний момент ты просто струсил.

Качает головой, усмехаясь одними губами, а в глазах пустота. Я не вижу их. Я знаю. Столько лет вместе, и мне не нужно смотреть на его лицо, чтобы понимать, что он чувствует. Он ведь не впервые за эти дни пытался разговор этот завязать. А я уходил от него. Оставлял его одного или вдевал наушники и громко пел, только бы его слов не слышать. А сейчас решил, что хватит. Я знал, что он скажет. И знал, что я ему отвечу. Я всегда лучше него разбирался в людях. Иначе он бы не питал надежды, говоря мне следующие слова.

— Я передумал. Я, мать твою, передумал. Я меняю концепцию, Джок. Мне плевать на нашу договоренность. Я срать хотел на твои моральные принципы. Бл**ь, о каких принципах маньяка-убийцы можно говорить? Они вообще имеют право на существование? Его принципы и законы? Я жить хочу, Кость. Катись со своим планом куда подальше.

— С каких пор это только мой план? С каких пор ты решил нарушить его, Гордеев? Какая на хрен жизнь? Кому? Монстру, который убил столько людей, что пальцев на руках не хватит? Монстры не имеют право на жизнь, на любовь и счастье. Их создают для сохранения баланса добра и зла в мире и уничтожают, как только этот баланс начинает рушиться.

— Так вот уничтожь монстра, Костя. Из нас двоих чудище — ты. А я жить хочу. Мне есть, за что бороться. И ты отлично знаешь, с каких пор. И ради кого. И, если ты действительно любишь ее, то позволишь сделать мне это. Вытащить ее из той пропасти, в которую ты ее скинул. Не хочешь выкарабкиваться сам — лежи там. Я слова не скажу. Но Мирославу на дне не оставлю.

Закрыть глаза и глубоко выдохнуть, чтобы не вскрыть подонку вены осколками чашки, разлетевшимися в разные стороны, когда я ударил ею по столу. Напоминать себе, что он мне нужен. Что пока я не могу отказаться от него так же легко, как это делает сейчас он.

— А что ты сделаешь, рыцарь? Кем ты себя позиционируешь? Принцем на белом коне, который спасет принцессу?

— А это уже тебя не касается. Просто перестань ее мучить. Она видит твое "онлайн" и с ума сходит от него, от невозможности написать тебе. Ты держишь ее этим гребаным "онлайн", ты понимаешь?

Рассмеялся, чувствуя, как снова заскользили в груди острые холодные когти ревности, как вонзаются они в сердце, оставляя глубокие кровоточащие борозды.