Черт… а ведь я и сам удивлялся себе. Почему-то, когда разрабатывал всю схему похищения и дальнейшего содержания Ассоль на острове… а я не просто все тщательно обдумывал, но и подолгу рисовал связки между действиями карандашом на листе ватмана, ведя стрелки от каждого, даже самого незначительного, на первый взгляд, персонажа моего спектакля к его шагу… так вот когда я все это скрупулезно вычерчивал, почему-то представлял, как возьму ее в первую же ночь. Бл**ь, да это было настолько естественно… само собой разумеющееся, как подыхающему, иссохшему от жажды путнику сделать долгожданный глоток живительной влаги из обнаруженного источника.
А сейчас я стоял у этого самого оазиса и не мог заставить себя нагнуться к кристально чистому озеру, чтобы, наконец, напиться. Мне казалось, я буду пить ее жадными глотками, захлебываться ею и продолжать пить до тех пор, пока не станет противно, пока не начнет вызывать отвращение одна мысль о воде.
Но теперь что-то не позволяло взять ее сразу. Нет, не жалость и не наивные розовые воспоминания о нежности, с которой когда-то она сама протягивала мне флягу за флягой. Раздумывал об этом все эти дни, пока не понял: там, в озере я вижу слишком черную, слишком мутную воду. А должен — свое отражение. Я смотрю в ее гладь и вижу лишь темные подтеки яда, извивающимися скользкими тварями поднявшиеся к поверхности озера. Стоит только опустить туда руку, как они набросятся на нее, чтобы сожрать, чтобы разъесть до костей, до полной ампутации конечности.
Просыпался среди ночи именно от этого сна. Все казалось, если сделать еще один шаг вперед, если приглядеться получше, то можно увидеть сквозь густые, вонючие пары отравы ту самую чистую, хрустальную, прозрачную водную гладь… и уже через секунду это наваждение спадает, уступая место омерзению к тварям, раззявившим свои зубастые пасти в предвкушении жертвы, и к самому себе, способному шагнуть в это уже болото ради мерзавки, так просто забывшей обо мне.
Хотя сейчас я был уверен: ни хренааа… сейчас она помнила обо мне каждую минуту своей жизни. Каждую ничтожную секунду, в которую ее ломало от неизвестности и страха. И мне нравилось думать о том, что она боится. Смешно. Когда-то я готов был выдрать собственное сердце из груди и преподнести ей, только чтобы доказать, что не причиню вреда, чтобы никогда не увидеть и проблеска боязни в зеленом мареве ее глаз. Сейчас? Сейчас я наслаждался этим зрелищем. Перематывал камеру наблюдения, увеличивал изображение и, поставив запись на паузу, застывал перед монитором в поисках того самого страха… а после впадал в состояние, близкое к оргазму, когда находил. Ведь в этом и заключается самая настоящая власть над человеком. Не в клетке, не в поводке или ошейнике, не на конце иглы. Нет. Это в страхе. Даже если она за километры от тебя. Даже если между вами города, страны и долгие годы разлуки. Страх. В нем и только в нем одном моя власть над ней. Я поддерживал его в девочке все это время. Мне с некоторых пор катастрофически мало просто ее тела. Мне душу ее надо. Вытрясти. До крошки всю. До последней капли высосать, опустошить. Ее тело… оно ничем не отличается от тысячи таких же. Все дело в яде внутри нее. Том, что делает это тело тем самым моим наркотиком, той самой моей гребаной одержимостью, которая выкручивала изо дня в день все эти годы.
— Александр Владимирович, — Мороз развернулся у самой двери, — не ест она ничего. Римма завтрак ее к ужину выносит, а ужин — следующим утром.
— Хорошо. Можешь идти.
Упертая ведьма. Впрочем, разве я ожидал, что с ней будет иначе? И ведь меня заводила эта игра. Заводила, и в то же время я начинал подсаживаться теперь не только на эту дрянь с глазами русалки, но и на любую информацию о ней. Звонил из Питера или из Берлина на остров, чтобы услышать от Риммы, как она провела день. И плевать, что каждый следующий звонок был похож на предыдущий, за исключением названий блюд. Мне просто нужно было услышать, что она проснулась, что она в том же месте, заключенная в моей клетке, в моей власти.
Включил снова монитор, приближая лицо к экрану и глядя на сидящую на кровати женщину. Она похудела и очень сильно. Стала почти прозрачной. Ее колотит… словно от холода… и я отбрасываю мысли, что не от него. Что это начинается ломка. Да, я знал, что она баловалась чертовой травкой и не только. Дьявол, я пару раз ее обдолбанную вытаскивал из ночных клубов. И я запомнил каждую такую ночь, а она нет. Я запомнил непреодолимое желание свернуть ее шею за то, что посмела связаться с дурью, запомнил ощущение гадливости от каждого прикосновения к ней в этот момент… и в то же время привычный трепет. Так, наверное, конченые сектанты дотрагиваются до икон. И приходилось стискивать зубы до зубовного скрежета, напоминая себе, каким гребаным еретиком я стал.
Потом я откопал ее настоящего "поставщика". Он визжал подобно жалкой свинье, пока я отбивал его свисающие дряблые бока, но все же отрицал то, что дает Ассоль наркоту. Пока я не наступил на его жалкий отросток между ног. Давил носком туфли крошечные яйца и слушал, как он, захлебываясь слезами и хватаясь короткими пальцами за удавку на толстой шее, рассказывал, что и как часто приносил своей протеже.