Я думал, что мне станет легче, что я забуду, как она выглядит, ровно через пару дней, если не буду ее видеть. Как раньше. Как с каждой до нее. И не получалось. Ни хрена у меня не получалось. Стало хуже. Оказывается, я успел привыкнуть, что она рядом. Ведь никто до нее настолько рядом не оказывался. Меня начало ломать по ней, едва ее не оказалось в моей досягаемости. Я справлялся где-то пару часов. Наверное, так люди пытаются завязать с зависимостью. Они кажутся себе крутыми и могущественными царями над собственными эмоциями и желаниями. Считают, что по щелчку пальцев можно выкинуть из своей жизни то единственное, что приносит кайф и взрывает нирваной сознание. А потом проходят первые часы, и уверенность начинает таять пропорционально адскому желанию получить свою дозу. Теперь я их понимал. Наркоманов, которых всегда искренне презирал. Оооо, как я их хорошо понимал. Я даже полистал, как это бывает, чтобы понять, от чего меня так скручивает и когда станет легче, когда, мать ее, эту сучку, меня перестанет так выворачивать от больного желания ощутить ее запах, тронуть ее волосы, услышать голос, посмотреть ей в глаза. Меня по-настоящему дробило на части. И я ждал, я терпеливый сукин сын, ублюдок, склонный не только к садизму, но и к дикому мазохизму, выжидал, когда попустит. Ведь я способен вытерпеть все. Я бог своего разума и тела. Я могу снять с себя кусок кожи и сожрать его не моргнув глазом, если захочу. И я это делал, когда доказывал себе, что я не ничтожество и что моя сила воли превосходит таковую у отца в тысячи раз. На моей руке остались несколько шрамов от срезанных кусков плоти.

И вот какой парадокс, а вытерпеть двадцать четыре часа без нее я, оказывается, не мог. Впервые выпил лишнего. Хотел анестезии, мне казалось, виски заглушат бешеное желание рвануть в эти чертовы комнаты прислуги и забрать ее к себе. За стенку. В ее комнату, под которой можно стоять жалким придурком и прислушиваться к шорохам за дверью, стараясь разобрать звуки ее дыхания. Не принесло облегчения и наказание виновных. Ни черта не принесло наслаждения, за которым я так гнался, даже скулёж Ларисы и Гоши, которых я оставил без средств к существованию и перепродал их сомнительный бизнес их конкуренту, а потом заставил обоих к такой-то матери переехать из города и никогда здесь не появляться. Я мог бы пустить сучку Ларису по кругу и отрезать уши ее мужу, но мне было гораздо интереснее смотреть, как он целует мои ноги и умоляет не трогать его бизнес, который по сути принадлежит мне. Смотреть, как он бьет свою жену, как пинает ее ногами, и понимать, насколько оба жалкие и продажные твари. Насколько жалок он... ее мужчина, готовый унизить свою женщину при других, готовый ее бить до полусмерти.

И в голове рваными кадрами мечущееся подо мной тело солнечной девочки. Всплеск возбуждения вместе с невероятно отвратительным осадком разочарования. Но ОНА не моя женщина. Она могла ею быть, но не захотела. Она мною играла. Не похотью, нееет, не извечным оружием, которое находится у каждой между ног и за пазухой, она взяла в свои ладошки мое заледеневшее сердце и пинала его. Грела, перекидывала с руки на руку, а потом швырнула себе под ноги и раздавила. Мне было достаточно ее раздвинутых ног, но она захотела намного больше, чем просто быть моей игрушкой. Она подсадила меня на себя и только потом сообщила, что ее яд смертелен и она сжирает, как кислота, ошметки моего сердца. В первую ночь после всего... после того, как вышвырнул ее к слугам, я впервые за долгое время спустился в мастерскую в подвальном помещении. С бутылкой виски в руках я рисовал эту дрянь на холсте. По памяти. Изгибы ее тела, лицо, груди и живот, потом хватался за каменный член и дергал рукой до изнеможения, и нет никакого оргазма, потому что не она. Потому что не похожа. Потом мял и сдергивал на пол, делая глотки из горлышка бутылки. Ни черта это не она... она другая. Живая совсем другая. А еще перед глазами тело ее, мною подавленное, поломанное... а ведь я ее по-другому хотел. Я к ней, как к хрусталю, и за каждой реакцией, как пес за эмоциями хозяйки. От ее оргазма шалел больше, чем от своего собственного, ничего вкуснее в жизни не слышал, чем ее стоны, и не видел, чем ее закатившиеся глаза и задыхающийся рот. И я, вместе с тем, ничего омерзительней, чем застывший взгляд, пока я вбивался в ее окаменевшее сведенное судорогой боли тело, не видел. Суууука. Только сейчас начал понимать, что она меня к себе гвоздями ржавыми со сбитой резьбой прикрутила каждой своей улыбкой, касанием пальцев, словом ласковым.

Позвонил впервые за много лет бывшей любовнице. Шлюх не хотел. Клемануло меня. Не хотел платить. Что-то настоящее и срочно. Что-то каплей бальзама туда, где саднит. Жанна была со мной несколько месяцев еще до свадьбы с Мартой. Тогда я еще затевал какие-то отношения, во что-то лез и даже во что-то верил. Кинул ее ради отцовской куклы. Мне нужна была его игрушка.