Геннадий Васильевич откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе, зажав трубку зубами.

— Бывших мусоров не бывает, они все со своими повязаны намертво. Ты, Деня, не в свое дело влез. Это не твой город, и правила здесь наши. Хочешь строиться, вначале выслушай условия. Но прежде всего убери бульдозеры с площадки и плакаты свои рекламные с каждого угла. Наглость — не лучший способ вести дела, особенно в гостях.

Я перевел взгляд на Дениса — улыбается. Ни один мускул на лице не дрогнул. Что-то я тут упускаю, и мой товарищ далеко не так прост, как кажется. Нужно пробить его потом еще раз по базам и своих спросить.

— У нас тут не девяностые, Гена. И мы не в песочнице. Делить где чье ведро и лопата я не стану. Крыша мне не нужна, твое разрешение тоже. Так что либо по-мирному расходимся, либо…

— Либо тебя выдавят с этого города, — мрачно подытожил Салтыков.

— Передай тому, кто давить собрался — сил и денег не хватит, Гена. Но ты можешь попробовать.

Я толком не понимал, что именно сейчас происходило, но, скорей всего, Салтыков был против возведения театра на главной улице, где планировалось построить торговый центр. По крайней мере, именно это обещал нам мэр города Левадной Андрей Ярославович перед прошлыми выборами. Огромную торговую площадку не хуже, чем заграницей.

— Я тебя, Деня из города на катфалке вывезу с особыми почестями. Можешь уже гроб заказывать. Скидочку обеспечу.

— Уже заказал. Для тебя.

Когда Салтыков с яростью отшвырнул стул и вышел из помещения ресторана, я посмотрел на друга и закурил.

— Я думал, ты с властями уже давно договорился.

— А они никто, чтоб я с ними договаривался. Будет, как я сказал.

— Я не разбираюсь в ваших терках, но ты влез на чужую территорию, и у тебя могут быть проблемы. Левадной — серьезный человек с ним шутки не прокатят.

— А кто сказал, что я не серьезный?

Поднял на меня тяжелый взгляд, и пальцы сжали бокал сильнее.

— Этот город моим будет, Гром. Вопрос времени, когда. И я хочу, чтоб в этой войне со мной были проверенные люди, которым я могу доверять. Поэтому я предложил тебе быть со мной. Но ты не торопишься, я смотрю.

— Я по другую сторону баррикад, Деня. Ты закон нарушаешь, а я за него пули получал и лезвие под ребра.

— За это тебя уволили, правильный ты наш? Или даже там кого-то стошнило от этого благородства?

Зло сказал, а мне по хер. Я в его дерьмо лезть не намерен.

— Возможно, и за это. Но суть не в том, Деня. Кто-то должен с хаосом бороться, иначе писец нам всем настанет.

Он расхохотался, запрокидывая голову.

— Это ты серьезно сейчас? Или шутишь? — и тут же перестал смеяться. — Не закон ты больше, и друзья твои с погонами — суки продажные. Маму родную за зелень расстреляют. Не веришь? Хочешь проверим? Я сейчас вот этому лошку голову прострелю при свидетелях и сухим из воды выйду. Каждый из них зелень получит и скажет, что ты стрелял. И менты все подпишут. И я тебя лет на десять упрячу. Просто так. Потому что у меня бабла больше. Вот он какой, закон твой. Ну что?

Он пушку достал из-за пояса, а я резко руку его перехватил и к столу прижал. Охрана тут же дернулась ко мне, а Денис ладонь другую поднял, останавливая их.

— Может, ты и прав, и все прогнившие на хрен. Но я не прогнивший. Я. Понимаешь?

— Все мы прогнившие. И ты тоже. В прошлом году в метро… сколько человек из-за тебя погибли? Сколько среди них детей было?

Я сильнее сжал его запястье, глядя в глаза и чувствуя бешеное желание съездить по его роже холеной и слегка челюсть свернуть.

— Откуда?

— Всего лишь пару сотен, и мне рассказали, какого цвета у тебя трусы с майкой, как часто ты их меняешь, и с какими бабами спишь. Твои коллеги, Гром. В глаза мне смотришь, а у тебя из глазниц черви могильные лезут. Не гниешь изнутри, говоришь? Разве не после этого пить начал? Они снятся тебе по ночам, да, Гром?

— Пошел на хер.

Я встал из-за стола и пошел к выходу из ресторана.

— Правду всегда не хочется слушать, да? Потому что смертью завоняло. Честный, мать твою. Будь ты честным, сидел бы сейчас за ошибку свою, но тебя прикрыли, и ты на свободе, Громов, — крикнул мне в вдогонку, а я оттолкнул официанта и, распахнув дверь, вылетел на улицу, хлебнуть свежего воздуха. В ушах опять громыхало, и сердце сжималось в приступе панических воспоминаний. Закурил, глядя на огромную лужу у ступенек, на то, как расходится рябью вода от тяжелых капель. Дверь позади скрипнула, и я, скорее, угадал, чем увидел, что Денис рядом со мной стал. Кто-то раскрыл над ним зонт.