— Я ведь оплакивала тебя до самой нашей встречи, жить не могла нормально, понимаешь? Почему так поступил со мной? Знал, что сейчас любые слова прозвучат глупо и жалко, как дурацкое оправдание, которое не выдерживает никакой критики.

— Тебя не должно было быть там… Никто не должен был попасть туда, кроме… Нам пришлось лгать, любимая… — Но как все произошло? Ведь тебя видели… там. И кто этот человек, которого?..

Как же все-таки паршиво от этих ее вопросов. Я знал, что моя девочка не питает иллюзий на мой счет, но рассказывать о том, что я без тени сомнений подставил под пулю другого человека, пусть даже я ни на секунду не жалел об этом, не хотелось. Она и так настрадалась.

Это Фиму расстреляли тогда в центре города. Я не убил его тогда, как будто чувствовал, что пригодится. И когда он пришел ко мне с ребенком на руках, корчась от ломки и умоляя, чтоб денег ему дал… я мальчика забрал и сказал, что сам о нем позабочусь. Что конченому наркоману ни копейки не дам, потому что скорее ребенка уморет, чем он откажется от очередной дозы. Он затаил злобу тогда, через бывших напарников с людьми Ахмеда связался, поэтому и сорвалась тогда вся наша затея, когда Александра к заправке не приехала.

Только Фима в последствии, как оказалось, и правда к ребенку этому привязан, готов был на все ради того, чтобы его вернули. Я пообещал… знал, что лгу, но пообещал, что отдам. Хотел запустить пулю в лоб твари, только подумал, что должников лучше держать в живых. Некоторое время. Особенно если в твоих руках крючок, на котором тот плотно сидит.

И когда мы с Максом и Изгоем думали, как использовать ту информацию, которая у нас оказалась, то мне сразу Фима на ум пришел. Собаке собачья смерть. А мальчик? Пока что он побудет в больнице, пока я не выясню кое-что весьма и весьма важное… Просто не время пока. И вот, в очередной раз, когда Фима умолял дать увидеть племянника хотя бы одним глазком, я сказал, что согласен, но только после выполнения одного задания. Тот согласился, не задавая лишних вопросов.

Ему заранее даже такую же татуировку набили, как у меня на руке была — для формальности. Для протоколов опознания и экспертиз всяких. Понятно, что все, кто был вовлечен в это дело — прекрасно знали об этой спланированной мистификации. И именно об этом мы и толковали тогда с генералом ФСБ. Чтобы похоронили без шума, никаких СМИ, усиленная охрана и ограниченный список "гостей". Фиму приодели… Одежда, обувь, темные очки… Я зашел тогда в задние бизнес-центра и сразу же вышел… Только это был не я… Шагал, делая вид, что забыл что-то в машине. Это заняло секунд десять. Фиму сразу же сняли тогда. Расшибли голову всмятку, и вторым выстрелом в лицо. Это, можно сказать, везением было. Когда тело есть, дело есть, а лица нет… Черный юмор, но уж как есть.

Мы ведь об этом покушении знали все до мельчайших деталей. Настю взяли тогда и держали под присмотром все эти дни — чтобы ублюдки, с которым она тогда общалась, не заподозрили ничего. Так и узнали о том, что они планируют…

А потом Настя так глупо и бездумно ушла "уйти из жизни"…

Но что поделать, это ведь "ее выбор"…

— Когда-нибудь мы поговорим об этом. Ведь главное, что все так, как есть, а не иначе, правда?

— Да, Андрей… Было бы иначе — я бы дышать перестала.

Понимаешь?

— Никаких если бы… С нас довольно.

— Твое слово — закон? — и смотрит на меня безумно нежным взглядом, а я чувствую, что, как и я, не хочет даже на мгновение из вида меня потерять.

— Ты всегда была умницей, Александра…

— Твоей умницей, Андрей… но законы все же надо пересмотреть и внести поправки.

И мы внесли… Вернее, внесла она. Александра сказала, что не хочет выходить замуж в белом платье. Потому что не хочет, чтобы ни у меня, ни у нее возникло дежавю, потому что этот день — только наш. Что не позволит никому и ничему его испортить. Ни одной мелочи. Ни одному воспоминанию. Ни одному слову или взгляду. Что все эти мелочи вроде белого платья, миллиона цветов, фаты на несколько метров давно потеряли для нее ценность. Она должна была получить все это, только при этом выть хотелось от боли и руки на себя наложить. А для нее главное — что со мной. Что страшно ей сейчас кричать о своем счастье. Что боится спугнуть. Сглазить. Вызвать зависть каких-то страшных богов, которые послали нам столько испытаний. Не хотела пафосных клятв, звучащих под звуки храмового органа и внимания чужих людей, которые, как падальщики, набрасываются на чужое грязное белье. Мы расписались на территории нашего дома, разделив свое счастье только с самыми близкими. Во время церемонии она смотрела на меня глазами, в которых смешалось счастье вперемешку со слезами. В них было столько всего — благодарности, счастья, волнения, любви, но самое главное, что в них больше не было страха.

К нам подошла Карина, и глядя по очереди то на меня, то на Александру, обняла обоих, и две мои самые любимые и родные девочки расплакались. Стояли вот так, не говоря друг другу ни слова, а потом Карина, вытерев белоснежным платком слезы, вдруг сказала:

— Простите меня за все… Я правда… желаю вам быть счастливыми.