Я схватил его за ворот куртки, и, дернув на себя, проорал в лицо:

— Следи, бл***, за базаром, придурок. Все мозги уже про***али… — отшвырнул его от себя, впечатав в стену, и выбил ногой дверь.

В глаза ударил свет, который заставил вначале резко зажмуриться. Через несколько секунд я, окинув взглядом комнату, заметил на полу женскую сумку с разорванным ремешком, из которой рассыпались какие-то безделушки, перевернутую прикроватную тумбочку, пару пустых бутылок и скомканное пальто, которое свисало со спинки железной кровати. На заляпанном матрасе лежала девушка. Очень хрупкая, запястья настолько тонкие, что Добер удерживал их пальцами одной руки. Пряди светлых, мокрых от слез волос прилипли к юному, по-детски наивному лицу. Совсем девчонка. Не из тех, кто приходят сюда, чтоб отрываться. Мне хватило всего секунды, чтобы понять это. Вместо сотни слов — ее взгляд. В нем читалось то самое недоумение вперемешку с ужасом, когда ты не осознаешь и не веришь, что все это происходит на самом деле. Кажется, что это чья-то злая и жестокая шутка, что сейчас, в одно мгновение, ты просто проснешься, и все окажется ночным кошмаром. Белую кожу ярким контрастом оттеняли синяки и ссадины, из носа струйкой стекала кровь, а глаза… они были настолько опухшими от слез, что, казалось, ей больно даже от того, что она пытается изредка их открывать.

Вован — бритоголовый низкорослый отморозок, его сломанные уши и шрамы, которые прорезали всю голову и лицо, вызывали отвращения даже у пацанов — цепко держал ее ноги коленями. Он резко рванул юбку вверх, задирая ее на талию, причмокивая и скалясь в довольной ухмылке:

— Добер, а Черт нам круто подсуетил, товар уже распакованным доставил, хотя я бы и сам кайфанул и порвал на ней все… — с этими словами он резко раздвинул ей колени и провел пальцами по внутренней стороне бедра, — ну что, сучка, пришило время развлечься…

Она дернулась, выгибая спину, пытаясь свести ноги и, вырвав связанные запястья из руки Добера, инстинктивно прижала их к обнаженной груди. Сотрясаясь от рыданий, проваливаясь в панику и, задыхаясь от слез, начала умолять:

— Пожалуйста, не надо, я умоляю вас, не надо, только не это…

— Добер, ты слышишь, как эта сука скулит, — скрипучий голос Вована резанул по ушам, — нам понравится… Детка, мы будем нежными, расслабься и получай удовольствие…

— Пожалуйста, отпустите меня, я клянусь, что никому ничего не расскажу.

— Мне надоело это нытье. Вован, заткни ее…

Почувствовал, как к горлу подкатывает ярость. Та самая, не поддающаяся контролю, которого я всегда добивался. И именно в такие моменты ты понимаешь, что, дьявол раздери, но тебя можно чем-то пробить, от чего злость становилась еще сильнее.

— Совсем долбанулись, идиоты? Вы что творите? Отпустите девку, в кабаке за углом сговорчивых дохрена…

От неожиданности они резко повернулись в мои сторону и на секунду замерли. В глазах — испуг. Именно он в считанные моменты пришел на смену непониманию, что за беспредельщик решил им помешать.

— Граф, да не кипятись. Она сама пришла. Нефиг строить из себя целку. Хорошие девочки сюда не попадают… — попытка дать слабый отпор прозвучала жалко, но я понимал, что внутри они оба уже кипят.

— Я, бл***, сказал, оставили девку и умотали отсюда. Или снесу башку нахрен. Монгол — выведи этих идиотов, или будешь драить стены от их мозгов.

Последующие несколько десятков секунд словно растянулись во времени. За такие короткие мгновения можно увидеть, с какой скоростью сменяют друг друга в немой дуэли человеческие эмоции. Моя ярость — их ненависть, моя злость — их гнев, мое раздражение — их возмущение. И, обида, тихая и едкая, что пришлось послушаться, и поджав хвост, сделать, как я сказал.

Какими ущербными ублюдками надо быть, чтобы выбивать секс силой. В их случае лучше смерть, чем зона с такой статьей: там, в разговоре "по понятиям" у них не будет ни пушки, ни денег на откуп, только собственный зад как последняя разменная монета.

Из квартиры ушли все, и сейчас я смотрел на девушку, которая забилась в угол. Она стучала зубами и тряслась в ознобе, руки дрожали, словно ее вышвырнули голышом на мороз. Было в ней что-то такое невесомое, хрупкое, нежное, от чего мне вдруг захотелось рывком прижать ее к себе и долго гладить по тонким светлым волосам, успокаивая.

Она заметила, что я наблюдаю за ней, и готова была вот-вот забиться в истерике. Понятная реакция. Кто знает, кем окажусь я: ее спасителем или еще худшим кошмаром? Она натянула одеяло до самого подбородка, пытаясь, скорее, показать, что ищет защиты, чем прикрыться. Мне и самому было некомфортно, хотелось как можно быстрее со всем этим покончить. Одно дело — говорить с теми, кто понимает язык силы и приказов, а совсем другое — когда от тебя ждут поддержки. В первом случае каждый знает свою роль и даже сценарий, во втором все походит на полную импровизацию.