Голодные, в основном, нищие оборванцы, населяющие город, сдали бы меня и за меньшую сумму. Когда Рино принес листовку и положил на стол, все обернулись ко мне, и я знала почему — это означало, что Ник уже вошел в город или находится за его стенами. Но тогда мы еще надеялись, что находимся в безопасности.
— Я рад, что ты приехала. Это был правильный выбор, моя девочка. Отдохни с дороги — вечером у нас собрание. Я хочу, чтоб ты на нем присутствовала и знала, что нас ждет в случае прихода нейтралов.
Усмехнулась уголком рта.
— Я и так знаю, пап. Смерть нас ждет.
— Ну это мы еще посмотрим. Для начала пусть нас найдут. Мы рассыпались по городу и укрываемся в самых разных местах. Сэм, Рино, Габ и Изгой собирают отряды воинов. Мы будем драться.
— Чем? — устало спросила я.
— Хрустальными мечами, мама. Рино нашел лазейку и поставщика. Через неделю мы будем вооружены до зубов. Сюда направляется обоз.
Увидела Сэма и громко выдохнула от облегчения, он рывком обнял меня и прижал к себе, гладя мои волосы, целуя в макушку, вдыхая мой запах, как и его отец. От ассоциации где-то дрогнула застывшая в наркотическом сне тварь-боль.
— Мама, как же я ждал тебя. Наконец-то ты здесь. Я и Ками, Ярик, мы дико испугались. Зорич, я твой должник.
— Сочтемся, — ухмыльнулся ищейка, расстегивая ворот рубашки и прикладываясь к бокалу с ледяным виски.
— Мы держим под контролем все входы и выходы из города. Каждую лазейку. Едва они сунутся сюда, мы будем об этом знать.
Сэм говорил быстро и отрывисто — так не похоже на моего спокойного и хладнокровного мальчика. Но этот азарт и всплеск адреналина мне был знаком, этот лихорадочный блеск в глазах и трепещущие ноздри. Живое напоминание о том, кого я так хотела возненавидеть и вышвырнуть из своего сердца.
И вдруг он замер, застыла его рука, перебирающая мои волосы. И я знала почему — мой старший сын услышал сердцебиение и почувствовал еще одну жизнь во мне. Доли секунд на осознание, и мой внутренний страх, что это отдалит его от меня. Сейчас, когда все знали вину Ника и его омерзительный выбор… я носила ребенка от предателя, от того, кто рвал в клочья нашу жизнь без капли сожаления. И стыд… какой-то неестественный стыд, что мой сын знает, насколько близко я опять впустила его отца в свою жизнь. Он ведь уже такой взрослый…
Сэм опять прижался лицом к моим волосам, и я с облегчением выдохнула. Он принял малышку. Мой взрослый мальчик с невероятно огромным сердцем, в котором всегда было место для его брата и сестры, так много места, что мне иногда казалось, что он не оставил себе самому ни капли.
"Она не виновата, — голос врывается в мои мысли, — она ни в чем не виновата. Она прежде всего твоя и моя кровь, а не его".
И снова ни грамма боли. Точнее, она где-то есть. Вдалеке. Под слоем стекловаты. Как будто я приняла сильное обезболивающее и чувствую лишь отголоски. Рядом с Сэмом все чувства окончательно притупились, и я вдруг вздрогнула от понимания… вспомнила, как когда-то он приходил ко мне в комнату по ночам и ложился рядом со мной, дрожащей в истерической агонии и задыхающейся от слез. Становилось легче, и я засыпала, а он так и лежал до утра рядом, охраняя мой сон. Я обхватила руками его бледное, слегка заросшее щетиной лицо. Какой же он уже большой. Самый настоящий мужчина. Уже не мальчик. Но все равно мой ребенок и таким останется навечно. Внимательно глядя ему в глаза, прошептала.
— Это ты, да? Ты не даешь ей поглотить меня? Отпусти… нельзя так долго. Твои силы…
Уголки его губ дрогнули, и он провел ладонью по моим волосам.
— Мне хватит сил на нас обоих, мама.
— Когда в город войдут нейтралы, твоя сила понадобится тебе одному.
— Меня не спасет никакая сила, если я буду знать, что ты с ума сходишь от боли, если буду знать, что ты плачешь. Я не могу больше видеть твои слезы, понимаешь? Не могу. Это невыносимо.
— Слез не будет, — попыталась солгать, но не вышло, и в ярко-синих глазах вспыхнуло пламя ненависти.
— Будут. Боль сожрет тебя, едва я позволю ей прорваться сквозь мой блок, мама. Он обглодает тебя до костей снова, но в этот раз я ему не позволю.
И я знала, что он прав. Обглодает и, возможно, так сильно, что я уже перестану быть сама собой.
— Пока я могу — буду держать.
И он держал, я чувствовала это онеменение еще несколько дней. Оно спасало меня от полного отчаяния и давало возможность жить и дышать.