Конечно, Морту не было показано будущее. Он видел лишь то, что должен был показать ему Думитру, а именно: ультиматум Высших. Либо вершитель возвращается на свою службу и возвращает Асфентус, в котором уже начали хозяйничать люди его брата, либо же Братство ожидали очень значительные пертурбации. И Курд даже не старался скрыть дожавшую в уголках губ улыбку, глядя на то, с каким ужасом смотрит Морт на похороны своей расы. И в первую очередь, на похороны своей семьи. Нельзя погрузиться в мир нейтралов, а после оставить его безнаказанно. Курд считал, что он получил свое наказание сполна. Наказание за то, что упустил тогда этого синеглазого подонка с убийцей единственного законного наследника самого правителя Ада. Такие преступления должны караться только смертью. И Курд знал, что еще настанет его время. Настанет его время, и последним, кого увидит Марианна Мокану, станет именно Глава Нейтралитета. Но это позже. После того, как подсадит на иглу ненависти ее мужа. Думитру так и не решил окончательно для себя, что принесло бы ему большее удовлетворение: самому выдрать сердце из груди бывшей заключенной либо же наблюдать, как втаптывает его в грязь подошвами своих кожаных сапог Морт.

Курда трясло от наслаждения невиданной силы. Если бы нейтралы были смертны, он бы, наверное, умер от той дозы кайфа, которую получил всего час назад. Думитру не испытывал подобной эйфории, даже когда впервые смотрел на мнимую "смерть" Морта. О, те ощущения не шли ни в какое сравнение с болью, которой он питался сейчас. Когда Мокану понял, что гостиница, в которой находилась его жена, взорвалась. Курд снова и снова пересматривал, как Морт бросается к руинам здания и, словно обезумевший, откидывает в сторону обломки в поисках той дряни. Думитру сохранил в памяти даже его рев, от которого содрогнулись все близстоящие дома. Самое интересное, Мокану вроде даже и не понял, что творил. Хладнокровный, жесточайший убийца всех времен не понимал, что мечется, подобно психу, раскрытый для ментального удара настолько, что Курду хватило бы щелчка пальцев, и Мокану свалился бы на землю парализованным. Он с таким отчаянием мысленно взывал к своей жене, что его крики "слышали" все нейтралы, находившиеся рядом, и Курд.

Глава не раз потом будет затягиваться своим фирменным дурманом и смаковать именно это воспоминание, которое предупредительно заботливо сохранил и спрятал на случай, если решится вновь проститься с жизнью, чтобы стать еще сильнее. А, судя по всему, именно это и предстояло сделать по окончании всей этой истории, в которую его невольно втянула чета Мокану.

Курд улыбнулся, что здесь, в горах, могло быть приравнено к тому самому восьмому чуду света, если бы нейтралы вовсе верили в чудеса. Чета Мокану распалась. И распалась самым лучшим образом, который только можно было себе представить. Курд знал одно: он жаждет не только победы над каждым участником той истории годичной давности. Неееет, просто победа казалась ему недостаточной компенсацией за встречу с Высшим. Курд мечтал не просто об унижении… он буквально грезил смертью каждого из них. Каждого, кто носил фамилию Мокану, каждого, в ком текла его проклятая кровь, каждого, кем дорожила эта ублюдская семейка. Поставить на колени, унизить, уничтожить. В таком порядке. И как можно быстрее. Если только пару месяцев назад Думитру готов был ждать сколько угодно подходящего случая, то теперь ему ясно дали понять, что даже у бессмертных время не безгранично. И теперь Думитру казалось, что он постоянно слышит тихое тиканье часов, отдающееся в висках ноющей болью. Глава старался не думать о том, что этот звук мог принадлежать вовсе не часам, а взрывному механизму, который установила сильнейшая раса.

— Его звали Алин. Он был самым старшим из троих. Самым старшим и самым сильным. Огромной комплекции, с бицепсами, которые не могла обхватить мужская ладонь. Ему не было еще четырнадцати, а девки бегали за ним толпой. Его покойный дед гордился им больше, чем своим сыном, называя достойным продолжателем рода.

Курд безразлично смотрел на Морта, но видел, как позади равнодушно расположившегося на стуле перед ним вершителя всплывают темно-серыми, словно пепельными, всполохами лица молодых парней. Ему мерещилось, что если замолчать, если впустить в эту комнату тишину, то он услышит их голоса.

— В отличие от остальных, он не желал смириться со своей участью и до последнего боролся, — Думитру пожал плечами, глядя на выражение отрешения, возникшее на лице бывшего князя вампиров.

— Второй, — Курд попытался скрыть отвращение, появившееся при воспоминании о другом мальчике, — Бойко… Слабый и болезненный. Музыкант и художник. Он любил рисовать. Часами мог выводить куском угля полотно ночного неба, штрих за штрихом, чтобы утром воспевать красоту солнечных лучей, окрашивавших деревянный плетень дома яркими цветами лета. Его мать любила его больше остальных. Любила и жалела. Он прекрасно управлялся с кистью и кавалом (румынский народный инструмент, разновидность флейты) и совершенно не владел боевым искусством. Он сорвал голос, истошно крича и подавился собственным языком еще до того, как я оторвал его светловолосую голову с хрупких плеч.