— Где врач? Почему до сих пор нет врача?

— Он в дороге, — ответил кто-то, пока я осматривал лицо отца и прощупывал его пульс. Как же он похудел за это время, осунулся, постарел. Словно все годы разом обрушились на его тело и отобрали все силы. Его волосы стали белоснежными, а глаза ввалились в глубокие ямы. Я схватил его за руку и поднес ее к губам.

— Папа, — тихо позвал его по-русски, как когда-то в детстве, — ты меня слышишь? Это я.

Холодные, истонченные пальцы слегка пошевелились, но отец глаза так и не открыл. Он лишь выгнулся и застонал от боли, закашлялся, и на губах появилась кровавая пена. Я обернулся к женщинам и обвел их яростным взглядом.

— Откуда едет ваш врач? Кого вы вызвали?

— Твой отец умирает, Аднан. Встреть его смерть с достоинством, не вызывая шарлатанов, которые продлят его агонию.

Сказала Фатима и сложила руки на груди.

— Это не тебе решать, — прорычал я и повернулся к поверенному отца, он стоял у постели бледный, с испариной на лбу и не сводил глаз с Кадира.

— Когда вызвали врача?

— Больше часа назад, — ответил он и даже не поднял на меня взгляд.

Твариии. Больше часа назад. Ложь. Никто и никого не вызывал. Старая сука хочет его смерти. Она все затеяла.

— Какого врача вызвали? А, Фатима, кого ты вызвала спасать своего любимого мужа?

Она вздернула подбородок, всем своим видом показывая, что говорить со мной не собирается.

— Госпожа, там… там какая-то старая оборванка под воротами, говорит, что ее здесь ждут, и требует, чтоб ее впустили. Джабира ее звать.

Фатима вскинулась вся, побледнела, даже руки на груди дернулись.

— В шею гони, собак на нее спусти. Чтоб за порог не переступала.

Я прошел быстрым шагом вперед и схватил слугу за шкирку, приподнимая над полом.

— Сюда веди.

Тот оглянулся на Фатиму, но я силой его тряхнул.

— Сюда веди, я сказал. Немедленно.

— Это неслыханная дерзость и наглость. Джабира. Старая ведьма-убийца. Как ты смеешь впускать ее в наш дом?

Я обернулся к первой жене своего отца, с трудом сдерживая желание переломать ее дряблую шею.

— Так же, как ты посмела отпустить предателя и поселить в моих покоях. Но мы обсудим это позже.

Когда Джабира вошла в покои моего отца, все тут же расступились, рассыпались в разные стороны, как от прокаженной, пропуская ее вперед. Она едва заметно усмехнулась уголком тонкого рта, увидев суеверный ужас на их лицах и в их глазах.

Едва ведьма поравнялась со мной и встретилась взглядом, тут же предупредила мой вопрос:

— Вылетела час назад. Все в порядке. — сердце пропустило один удар, и вся кровь отхлынула куда-то вниз, замораживая все тело уже привычным болезненным холодом, так, словно я это расстояние ощутил каждым нервом в своем теле. — А теперь пусть все уйдут. Оставьте меня с ним наедине, и пусть никто не мешает. Я скажу, когда можно будет войти.

* * *

Ожидание длилось долго, и мне казалось, я стер подошву своей обуви вместе с коврами в коридоре, пока двери не распахнулись, и я не увидел Джабиру на пороге и не бросился ей навстречу, в надежде услышать хорошие новости, но она эту надежду убила одним только взглядом.

— Он умирает. Ему остались считаные часы, а то и минуты. Я привела его в чувство и облегчила его мучительную боль. Он хочет видеть тебя. — и обвела взглядом стоящих позади женщин. — Позже он попрощается с остальными. Пусть все соберутся, как можно быстрее. Он просил прийти всех его сыновей.

— Неужели ничего нельзя сделать? — я сдавил ее морщинистые руки, а она отрицательно покачала головой.

— Смерть уже здесь, и она держит его душу своими руками. Я лишь смогла вырвать у нее недолгую отсрочку. Я за этим и приехала… ты должен знать… должен услышать, что он скажет. Поторопись.

Прощания бывают разными, но самое мучительное прощание — это когда отпускаешь близкого человека туда, откуда не возвращаются. Отпускаешь, понимая, что уже никогда не увидишь, не услышишь и не ощутишь присутствие рядом. Я никогда раньше не думал, что уход отца причинит мне такие страдания, с которыми сравнится лишь смерть моей матери.

Как же немощно выглядел этот великий человек, этот сильнейший правитель, перед которым дрожала каждая былинка от ужаса. Отец приоткрыл глаза и тянул ко мне руку, которую я легонько сжал обеими руками, опустившись на колени у его постели.

— Жив, мой сын. Я знал, что жив. Они говорили… а я знал. Всегда знал.

В груди стало невыносимо жечь, и я судорожно сжал челюсти.