– Почему любовь, Лия? – быстрым поцелуем в губы, не позволяя ответить, потому что тогда сорвусь, потеряю голову и наброшусь на неё, сминая такое отзывчивое тело в руках. А я хотел знать ответ. С ней я хотел узнать те вещи, о которых даже не задумывался до неё. – Почему смертные называют это состояние именно так? Ведь любовь – это не чувство… Это не одно чувство. В нём же тысячи, десятки тысяч оттенков, малыш, – прижал её к себе, заглядывая в глаза, падая в голубое небо её взгляда, – почему всего одним словом? Разве может оно передать всё то, что я чувствую к тебе? – В любви есть ласка, есть нежность, есть забота, есть сумасшествие… – облизнула губы, шёпотом – страсть… – Боль, в ней бездна боли, малыш. Когда я смотрю на тебя, мне больно от одной мысли, что ты можешь принадлежать не мне, и я знаю, что всегда смогу причинить тебе боль, посмей только ты… – стиснул её в объятиях, намеренно грубо, – моя любовь до жестокости жадная, Лия. Я не отдам тебя никому. – Если бы у любви не было названия, я бы дала ей твоё имя…, – откинув голову назад, очертила тонкими пальцами мои губы.

У. Соболева и В. Орлова. Позови меня

Я не умею бояться. Я рожден с полным отсутствием данного чувства. Нет, я обладаю инстинктом самосохранения. И считаю, что к страху он не имеет ни малейшего отношения. Я всегда знаю и рассчитываю свои силы, свой опыт, свое умение и способности к выживанию в тех или иных условиях.

Мне не за что бояться. В этой жизни меня ничего не пугает и не пугало…Ничего до момента, пока я не осознал вдруг, что реально могу ЕЕ потерять. Потому что…б*ядь, у нее отсутствовал этот самый инстинкт. Она реально собралась заморить себя голодом. Идиотка такая.

Да, я не воспринял всерьез ее слова, я привык что люди и иные существа слишком заботятся о своей шкуре, а еще слишком склонны к шантажу и ультиматумам. Со мной это не работало.

У меня никогда не было проблемы выбора, я никогда не боялся что-то или кого-то потерять. Я был готов к скорби, к тоске, к грусти по родным, если с ними что-либо случится, я заботился о своих дочерях. Но что может произойти с хорошо охраняемыми бессмертными?

– Я почти никогда не прихожу к тебе…брат.

– Тебе бы не мешало быть поназойливей.

Карандаш в руке черкает по альбомному листу. Я еще сам не знаю, что именно вывожу на бумаге. Я очень давно не рисовал. Несколько столетий так точно…а сейчас рука сама потянулась.

Айше пришла ко мне рано утром, попросила разрешение на аудиенцию. С некоторого времени вход ко мне в кабинет был закрыт для всех…даже для членов моей семьи. Я никого не хотел видеть. Потому что…Потому что я тосковал. Потому что меня самого ломало и выкручивало от адского желания ее увидеть. Желания настолько болезненного и сильного, что от него сводило скулы и тряслись руки. Меня скручивало как наркомана, помешанного на красном порошке.

Черт…я испытывал поистине практически физическую боль. Я был подсажен на нее, зависим от запаха, взгляда, прикосновений, секса и от ее крови. После ее вкуса ничто больше не взрывалось в моем мозгу разноцветными осколками удовольствия, ничто не приносило радости.

Я даже вызвал к себе врача и заставил его проверить мою кровь. Не стала ли она зависима от ее крови. Ученый сказал, что теоретически это возможно, но на практике скорее всего нет. Так как определенное количество ее крови я все равно получаю ежедневно в качестве пролонгированного средства от обращения.

Теперь я мог полностью контролировать этот процесс. Но об этом не знал никто кроме Шварца – моего врача и главного научного работника нашего медицинского центра, меня и Айше. Всем остальным я дал лишь частичную информацию о том, что найдено лекарство от недуга моей младшей сестры. Регенератор – это особый дар, который случается раз в тысячелетие. И если кто-либо узнает об этом, Лане угрожает реальная опасность. Поэтому я тщательно скрывал то, что знаю о ней. Даже от нее самой.

Мои женщины – любовницы, наложницы, все они готовы были отдать жизнь за ночь со мной. Ни одна из них, даже Гульнара, родившая мне двоих дочерей, не имела таких привилегий, как Лана.

И никто из них не въедался в мое сердце, не раздирал оболочку изо льда внутри меня. Зверь не умеет любить или привязываться. Зверь живет инстинктами. Я никогда не был человеком. Ошибочно думать, что рожденный хищником может испытывать жалость, угрызения совести…любовь лишь потому, что внешне похож на человека. Во мне никогда не было ничего от смертных. Ни во мне, ни в каком-либо еще чистокровном оборотне.

И…то что я испытал, когда понял, что она хочет…хочет покинуть меня и вернуться в свой человеческий мир, к своей матери, заставило меня задрожать от дикой звериной ярости, рассвирепеть. Захотеть причинить ей боль. Заставить испытать то, что испытал я. И нет, это не страх. Это первобытная паника от понимания, что источник всей моей радости, источник наслаждения, источник…ничего ранее неиспытанного вдруг решил покинуть меня.