В это время он обычно или в саду, или у себя в кабинете. Никогда раньше не набиралась столько наглость, чтобы самой прийти к нему, но сейчас внутри меня все горело. Сжигало мне внутренности и не было названия тому, что я чувствовала. Не было этому имени.

В кабинете Ахмада не оказалось, и я пошла в сад. Обычно он сидел там вечером на широкой низкой тахте, курил кальян и пил крепкий чай. Я часто смотрела из окна на то, как он подносит трубку ко рту, затягивается дымом и выпускает толстые кольца изо рта.

Я не признавалась сама себе, что наблюдать за Ахмадом стало моей вечерней привычкой. Перед тем как лечь в постель я могла подолгу смотреть на его точенный профиль. Это все равно что видеть хищника неподалеку. Красивого, грациозного, невероятно величественного и в тоже время смертельно опасного. Но вас разделяет дистанция и хищник тебя еще не заметил, а значит можно за ним наблюдать.

Но сейчас я не наблюдала…сейчас я шла к самому хищнику и хотела, чтобы он меня заметил. Шла и впервые не боялась.

Он меня не заметил. Сидел на своем привычном месте, освещенный красивым золотистым светом от фонарей, расставленных по кругу беседки. На эмире белоснежная шелковая галабея (длинная рубашка в ней ходят дома арабские мужчины). Ворот распахнут и мне видна мощная смуглая шея, босые ноги широко расставлены. В его руке трубка и он подносит ее к чувственному рту, обрамленному аккуратно постриженной бородой и выпускает клубки дыма. Рядом с ним на низком столике бокал, наполненный какой-то жидкостью.

Я сделала несколько маленьких шагов. Вся моя смелость куда-то улетучивалась. И я… я начинала понимать что невольно любуюсь его профилем. Таким четким, красивым на темном фоне даже издалека мне видно насколько у него длинные ресницы и густые брови, ровный нос и чувственный полный рот. Его волосы треплет легкий ветерок и они падают ему на лоб и на скулы. У эмира красивые черные, шелковистые ровные пряди волос. Густые и непослушные. И я вдруг ощутила странное желание коснуться этих волос, зарыться в них пальцами как тогда на природе…

И я вдруг явно ощутила что все эти дни и ночи пока он не приходил мне его не хватало. Это какая-то скрытая тоска от которой самой становится стыдно. Стыдно перед собой потому что я должна его ненавидеть, должна презирать всеми фибрами своей души, а вместо этого я стою здесь и …замираю, думая о том, как невероятно он красив. Меня переполняет что угодно только не ненависть…или нечто похожее на нее. Только это другое. Это…Я не хотела себе признаваться. НЕ хотела произнести вслух, не хотела осознать, что это ревность. Вот от чего мне больно. Меня трясет от мысли, что Лами станет его женой…трясет и мне больно так словно внутри в сердце врезаются лезвия и кромсают его на куски.

Резко обернулся и заметил меня, а я замерла глядя на обезображенное ожогом лицо и …понимая что даже этот ожог не портит его невероятной красоты. Глаза эмира горят, он смотрит на меня пристально, словно не веря сам себе.

— Почему не спишь?

Втянул дым и выпустил в мою сторону.

— Пришла поговорить.

Брови удивленно взметнулись вверх.

— Поговорить?

— Да.

— Ну говори, если пришла и осмелилась без разрешения.

— Я знаю, что ты женишься…

Резко опустил руку с трубкой и взметнул на меня острый, пронзительный взгляд.

— Тебя это не касается!

— Касается.

От моей дерзости стало самой страшно и я судорожно сдала руки, пряча ладонь одну в другу.

— Разве я не твоя жена и не имею право знать о твоих решениях.

Усмехнулся.

— Нет, Аллаена. Ты не моя жена. По нашим законам. И прав имеешь как та собака на заднем дворе.

Не только не отрицает, но и оскорбляет меня, вгоняет мне в сердце острые занозы. Такие острые, что они причиняют невыносимую боль.

— Тогда зачем я тебе? — спросила и ощутила собственное ничтожество. Ощутила, как будто меня только что отхлестали по щекам до крови.

— Кажется я никогда не скрывал зачем ты мне. Трахать. Я сказал тебе об этом в первый же день. С тех пор ничего не изменилось.

Я выпрямилась чувствуя как снова задыхаюсь от боли от обиды. Меня не просто трясет меня лихорадит и я не могу скрыть слезы, не могу их удержать они покатились по моим щекам. У меня сейчас просто разорвется все внутри от этого страдания причиняемого его жестокими презрительными словами.

— Я…я думала, что стала чем-то большим для тебя.

— Большим? — он расхохотался так мерзко и унизительно, что мне захотелось вцепиться ему в лицо. — После того как сбежала с моим сыном и только одному дьяволу известно успел ли он вставить тебе по самые яйца или все же не успел!

— Ты знаешь, что нет! Между мной и Рамилем ничего не было с тех пор как ты…как ты женился на мне. Или как там у вас это называется…расписался со мной!

— Откуда я знаю? Только потому, что ты сказала?

Резко встал напротив меня и отшвырнул в сторону кальян.

— Ты видел…сам.