– А разве сейчас это имеет хоть малейшее значение? Ты снова позволил маме оказаться на грани жизни и смерти. Ты думаешь, найдёшь нападавших, и искоренишь любую опасность для нас? Ты и есть самая большая опасность для нашей семьи, Макс!

И я думал именно об этом, сидя на полу возле кровати Дарины. Глядя, на её осунувшееся, побледневшее лицо и длинные тёмные ресницы. Глядя на посиневшие губы и на почти прозрачные запястья, исколотые иголками, и чувствуя, как в свои словно тысячи таких же впиваются. Или позволяя себе опуститься на колени возле изголовья и осторожно касаться тёмного водопада волос. Каждый новый день с призрачными ожиданиями того, что хотя бы очнётся…и к ночи эти ожидания разбиваются вдребезги. А мне ничего не остаётся, кроме как собирать их руками и отчаянно склеивать, снова и снова лаская пальцами шероховатости на поверхности.

Вдыхать её запах и беситься…беситься, потому что сейчас он был безжалостно испорчен вонью медицинских препаратов. И тут же одёргивать себя, что именно они не позволяют ей окончательно исчезнуть в той тьме.

Дьявол, я даже представлять не хотел, что такое возможно…что моя девочка окажется слабее. Каждая предательская мысль, появлявшаяся в голове, тут же беспощадно пресекалась…чтобы атрофироваться в вязкое ощущение безысходности, с особым злорадством полосующее по венам, проникающее в кровь, отравляющее даже дыхание. Мне казалось, я не воздух выдыхаю, а эту самую безысходность.

Я всегда ненавидел ждать. А сейчас мне не оставалось ничего другого. Только молиться…впервые…я так думаю, что впервые, молиться небесам, чтобы сохранили ей жизнь. Фаина говорила, что она поправляется, что пик кризиса прошёл, а я не верил. Я не мог верить её словам, когда мои глаза видели другое, видели её ослабленное тело, накрытое белое простыней. И этот грёбаный писк аппарата, раздражающе отдававшийся в висках, от которого на стены лезть хотелось. В одной реанимации моя дочь, а в другой моя жена. Только дочери в которую стреляли легче, чем истощенной, принявшей на себя удары судьбы жене.

Иногда меня подбрасывало от страха, и я вскакивал и бежал к её кровати, чтобы убедиться, что ошибся, что она по-прежнему дышит. Я настолько привык вслушиваться в звук её сердцебиения, что в те редкие минуты, когда выходил из палаты, чтобы позвонить своим людям, ловил себя на том, что во время разговора отстукиваю его ритм пальцами по ноге.

Не знаю, на фоне чего, но мои воспоминания начали возвращаться ко мне. Хотя «возвращаться» слишком громко сказано. Они вспыхивали яркими кадрами, в которых иногда без контекста трудно было разобраться.

Я всегда подозревал, что перемирие досталось нам с Вороновым далеко не легким путём, но почему тот Макс в своей тетради писал о том, что сначала помирился с братом и только потом был принят в клан? Или всё же, Зверь, ты умудрился настроить против себя абсолютно всех и после воссоединения с ними?

Почему-то в памяти всплыла недавняя находка. В кабинете Дарины в сейфе я обнаружил документы на присоединение моего филиала к корпорации Воронова. Сказать, что я удивился, значит, ничего не сказать. Учитывая, что это мое детище…и оно было слишком лакомым куском, чтобы кто-то в здравом уме согласился отдать его. Даже брату. И я с некоторым оцепенением пролистывал лист за листом договор, подписанный Дариной, действовавшей от моего имени. Причём подписанный в тот период, когда меня считали мёртвым.

Отбрасывать в сторону непрошеные воспоминания, сосредотачиваясь только на тихом дыхании Даши. После. Я разберусь со всем после. Когда она придёт в себя, и я снова почувствую себя живым, а не полумёртвым изваянием, стоящим на самом краю пропасти. И я понятия не имею, кто там за спиной, но только от него зависит, упаду я сейчас вниз или смогу сделать спасительный шаг назад.

Единственное, что меня волновало ещё – это обстрел машины Фаины.

Да, я давал задание своим найти ублюдков, осмелившихся напасть на мою семью, и их расследование навело на след спецов. Вот почему Яша обвинил в произошедшем меня…и он был чертовски прав. Осознание этого не просто давило на плечи, нет. Оно обрушилось на голову, впечатав в землю всем телом, пробуждая жажду мести. Отомстить каждой твари, сделавшей выстрел в автомобиль с моими детьми. Каждой твари, из-за которой моя жена сейчас лежала ослабленной и подключенной к чертовой куче приборов. А потом в голове флешбеком слова сына о том, что я и есть самая большая опасность.

Но я не собирался сдаваться. Я вдруг отчаянно понял, что не отдам её никому. Ни её, ни своих детей. Ни другому мужчине, ни смерти не позволю забрать их у меня.

Пусть даже и отдергивает пальцы, когда я прикасаюсь к ним.

***

Ветер злится. Воет диким зверем, срывая сухие ветки и кидая их на землю, чтобы потоки воды подхватили их и понесли прочь. Плач дождя всё сильнее, вторит яростному мычанию ветра барабанной дробью по отвесной крыше веранды.

***