Я снова слышал его крики. Он плакал все дни напролет. Что-то было не так. Но папа не отводил его к доктору, он не верил в них. Он говорил, что Господь исцелит нас, если наши души чисты. Но мой брат не переставал кричать. Я слушал его крики на протяжении нескольких дней, пока сидел в подвале в полной темноте.

Я напрягся, когда услышал, как открылась входная дверь и по полу раздались тяжелые шаги отца. Я слышал звон бутылок и понял, что он собирается еще больше пить. Я знал, что это значило для меня. Он придет снова сегодня вечером, или завтра.

Я вздрогнул, когда снова услышал плач брата. Затем что-то стукнуло, и отец закричал:

— Заткнись, бл*дь! Заткнись!

Но мой брат заплакал громче.

Зажав уши руками я начал раскачиваться туда-сюда, считая до одиннадцати. Туда-сюда.

Наверху зажегся свет, сияние просачивалось через щели, доставляя дискомфорт глазам. Когда свет упал на мой живот я опустил взгляд и нахмурился. У меня выпирали ребра. Жировой прослойки на животе совсем не было, и я выглядел маленьким и тощим.

Я подпрыгнул, когда брат снова заплакал. Затем раздался крик отца:

— Я закончил с тем, что вы двое разрушаете мою гребаную жизнь. Отсталый и тот, кто, бл*дь, не может заткнуться.

Мое сердце ускорило ритм, когда плач брата раздался ближе. Шаги отца были все ближе и ближе, затем люк надо мной открылся, и я поспешил в угол подвала.

Я царапал кожу на своих венах, когда папа запрыгнул в подвал.

Свет сверху осветил мой небольшой подвал, и когда я поднял взгляд, то застонал. Папа держал в руках моего кричащего брата. Исаия был пунцово-красным, а все тельце было в поту. В руках отца был нож. Когда я встретился с ним взглядом, то он наклонился и бросил нож к моим ногам.

Это был нож, которым мама перерезала вены.

Я уставился на нож, задумавшись, что отец хотел от меня. Пройдя вперед, он положил брата рядом со мной. Я уставился на Исаию и сильнее прижался к грязной стене. Я не мог прикоснуться к нему. Я сделаю ему больно. Как маме.

Папа выпрямился и посмотрел на меня.

— Ты убил свою мать, теперь ты будешь приглядывать за этим кричащим гаденышем. Вы оба меня за***ли.

Я запаниковал, когда он начал уходить.

— Нет, не уходи, — взмолился. Я вытянул руки, чтобы он увидел царапины и кровь. — Я стараюсь упорнее, чтобы выпустить пламя. Я буду делать это еще упорнее... Я... Я люблю тебя, — прошептал.

Но отец не ответил и вылез из люка, почти упав от того, на сколько был пьян. Он стал пить еще больше с момента смерти мамы.

— Появление на свет вас двоих — худшее, что случалось со мной. Я не смог полюбить тебя. Никто не полюбит такого грешника. — затем дверца люка захлопнулась, и я остался запертым с младшим братом. Он начал плакать, а затем кричать. Звук разрывал мои уши. Но он не останавливался. Не переставал рыдать.

Шли часы, а ничего не менялось. Наверху все еще горел свет, но я не слышал отца с момента, как он оставил нас здесь. Я был голоден, но он не возвращался.

А Исаии становилось хуже.

Когда я наклонился, он смотрел на меня, но его дыхание изменилось. Оно было глубоким и медленным, но его темные глаза, такие же, как мои, смотрели на меня, а крошечные ручки тянулись ко мне.

Мой желудок сжался, когда я сказал:

— Я не притронусь к тебе... Я сделаю тебе больно... — но он продолжал плакать. Кричал, пока я уже больше не мог выдержать.

Я стиснул ладони в кулаки, чтобы бороться с пламенем. Я молился Богу, чтобы оно не тронуло брата. Но папа ушел так давно и мне казалось, что он уже не вернется. Затем дыхание Исайи стало поверхностным, но все еще смотрел на меня. И я должен был взять его руку. Он был напуган и ему было больно... как мне.

Я должен был держать его.

Задержав дыхание, я бросился вперед и схватил его на руки, укачивая.

Но сейчас его кожа не была горячей. Мой младший братик был ледяным. Глаза были странными, взгляд стеклянным. Но он продолжал смотреть на меня, и я начал раскачивать его, как делала мама. А затем запел «Мерцай, мерцай, звездочка», так же как делала мама. Мое горло болело, мне было тяжело петь. Мне так хотелось пить, но я пел, чтобы Исаия почувствовал себя лучше.

Я хотел, чтобы он чувствовал себя лучше.

— Мерцай, мерцай, звездочка... Как я жажду узнать, кто ты...Ты так высоко, над всем миром... Ты как алмаз в небе...

Но это не помогало.

— Я не хочу делать тебе больно, — прошептал я, перестав петь, и затем услышал хрип из его маленькой грудки. Но мама сказала мне присматривать за ним, защищать его.

Поэтому я начал считать. Я считал его вдохи, не отводя взгляда от его маленького личика.

— Раз, — прошептал, когда он сделал небольшой вдох, — два, — продолжил, прижимая его ближе к груди. — Три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять... — Я заметил, что Исаия опустил ручки, его кожа была холодной, но глаза все еще открыты и смотрели на меня. Затем я ждал, когда он снова начнет дышать. Я считал: — Одиннадцать… — я ждал. И ждал. Но ничего не происходило. Я задрожал... В темных глазах Исаии не было признаков жизни, так же как и в тельце.