Мэдди двинулась к единственному креслу в комнате и сняла старое покрывало с него. Затем вернулась ко мне и протянула его.

— Могу я накрыть им тебя? Ты дрожишь, потому что истощен. Тебе нужно согреться.

— Мне всегда холодно, когда я сплю, — ответил ей. Мэдди сжала в кулаках покрывало. — Всегда сплю на холоде.

— В этом нет нужды. — Ее слова ввели меня в замешательство. Я пытался найти ответ, почему мне нужен был холод, но не мог. Ребенком я всегда находился в холодной комнате, и затем в подвале. Но не мог понять, почему сейчас мне требовался этот холод.

Мэдди подошла и встала надо мной.

— Используй это покрывало ради меня, хорошо?

Я кивнул и набросил покрывало на себя. Мэдди укрыла меня, не прикасаясь.

Ощущение покрывала на моей коже было странным. Новые ощущения взрывались в моем теле. Мэдди первый человек, который хотел меня согреть. Первый человек, который заботился обо мне, после моей мамы.

Я наблюдал за Мэдди, когда она встала ко мне спиной. Ее пальцы были напряжены, но затем она развернулась и посмотрела на меня. Выражение ее лица было незнакомым, я думал, что знал все, а в этом ее губы были поджаты в тонкую линию, плечи отведены назад. Затем она легла на пол передо мной, ее голова находилась в сантиметрах от моей.

Она прижалась щекой к деревянному полу.

— Спи, Флейм. Я не покину тебя. Буду здесь, когда ты проснешься.

Мои глаза начали закрываться, и темнота поглощала меня. Но последнее, что я видел — зеленые глаза Мэдди, которые наблюдали за мной. И даже когда меня накрыла темнота, которую я ненавидел, ее глаза все еще сияли. Они забирали боль. 

Мэдди

Он беззвучно спал.

Он едва шевелился — только его грудь поднималась и опадала в ритме глубоких вдохов. Этот убаюкивающий звук помогал мне расслабиться, но каждый раз, когда мой взгляд перемещался по помещению, я могла видеть только то, как Флейм раскачивался у стены, накрыв голову руками, пока бормотал.

Я была убеждена, что он даже не подозревал, что бормочет. Казалось, будто он пытался заглушить что-то в своей голове. Я сидела в страхе от того, чем это может быть, когда он поднял на меня взгляд, но смотрел будто сквозь меня, фокусировался на чем-то за мной. Из-за этого его лицо побледнело, взгляд стал безжизненным.

Я зажмурилась при воспоминании о том, как Флейм шатаясь направился к люку в полу, как пытался снять штаны и... Боже... прикасался к себе. Грубо, болезненно и в то же время скользил ножом по своей плоти одиннадцать раз. Всего его тело было в татуировках, каждая часть проткнута пирсингом. Каждый раз мой взгляд цеплялся за странный шрам. Я понятия не имела, как можно получить такие увечья.

И затем он нашел освобождение на полу, изогнув спину. Но не казалось, что он был в приятном экстазе, казалось, ему было больно от того, что телу пришлось извергать семя.

Так же была рвота.

Я помнила рвоту. Хорошо помнила. Потому что когда Моисей взял меня ребенком, когда связал меня, забрал мое девичество, а затем брал, чтобы изгнать зло из меня, меня тошнило. Это было частью проклятья. Мой стыд, вызванный этим действием.

Затем я подумала о Флейме на кровати, его спина изгибалась, будто кто-то проникал в него сзади. Это навело меня на мысль, что у нас было больше общего, чем я ранее думала. Хотя, была уверена, то, что произошло с Флеймом, было хуже.

Я думала о том, как он говорил со мной. И внезапно мое сердечко затрепетало, пока лежала на полу, я боролась с улыбкой от этой мысли.

Мне нравятся твои волосы...

Такая простая истина, тем не менее от нее мое сердце парило, так как я была уверена, что Флейм не раскидывался комплиментами. Викинг говорил, что Флейм застенчивый и не понимал тонкостей человеческих эмоций. Чем больше мы общались, тем больше я видела, что ему было сложно понимать мои эмоции. Он прищуривал свои темные глаза, когда, как я предполагала, мои эмоции менялись. Но он не мог «читать меня». Тем не менее, смог спросить, почему я плачу. Почему покраснела.

Кому-то его речь могла показаться грубой и вызвать вопросы, почему он не понимал такие простые истины как другие люди. Но для меня это было потрясающим отклонением. Мужчины в моем прошлом не гнушались использовать ложь для собственно выгоды. Но не Флейм. Я знала, что он не будет лгать. Он не мог. Я чувствовала себя в безопасности. А для меня безопасность была одной из самых важных потребностей.