Я не выдержал. Прислонившись к стене, я резко упал на пол. После побоев весь мой торс и спина горели огнём.

Я сидел на жестком полу в оглушающей тишине, влажный воздух лип к моей коже, словно клей. Из громкоговорителей послышался предваряющий объявление треск, и в окно камеры ворвался голос Иуды.

— Жители Нового Сиона! Через пятнадцать минут начнётся сегодняшний обряд Дани Господней.

Я замер. Как только я подумал о том, что произойдет в этом зале, спину прошиб ледяной пот. Меня затошнило, когда я вспомнил о единственном виденном мною обряде Дани Господней. Взрослые мужчины, насилующие маленьких девочек, кончающий от этого Иуда; извивающаяся рядом с ним Сара, его добровольная супруга.

Я закрыл глаза, изо всех сил сдерживая еще один крик. В камере стемнело — снаружи сгустились грозовые тучи, поглотив собой голубое небо. Очень подходящая метафора того, что происходило у меня внутри. Свет потух, как свеча на ветру. Я чувствовал, как мне в душу впиваются когти горечи. Лишь однажды я испытывал подобное — когда проник к Палачам. Тогда меня переполняло отвращение к их греховной жизни, и я знал, что моя вера — единственный путь к спасению.

Теперь я начал задумываться о том, что какими бы порочными ни казались эти люди, по крайней мере, у них была честь и гордость. И я не сомневался, что они не стали бы насиловать детей во имя Аида или своего клуба.

У меня задрожали руки. Грудь так напряглась, что я боялся, как бы не порвались мышцы. Меня поразило, как быстро я обратился во тьму. Я почти физически чувствовал, как чернеет мое истерзанное сердце.

Я закрыл глаза и уперся головой в стену. Я изо всех сил пытался уснуть, просто чтобы хотя бы ненадолго убраться к черту из этой беспощадной реальности. Но вдруг из соседней камеры до меня донёсся какой-то звук, и я насторожился. И нахмурился. Я же один в этом коридоре, разве нет? С тех пор, как меня здесь заперли, сюда не входил никто кроме охранников. Охранников, и, видимо, тех новых людей, которые готовили еду.

Я прислушался сильнее. Сначала всё было тихо. Я уже решил, что, скорее всего, принял за что-то другое голоса охранников. Но потом я снова это услышал.

Я прижался ухом к камню. Сквозь толстую стену в мою камеру проникали тихие звуки, словно кто-то шмыгал носом. Я прислушался еще внимательнее, чтобы убедиться, что не брежу от боли. Но звуки повторились вновь, на этот раз в сочетании с легким покашливанием.

У меня участился пульс. Здесь был кто-то еще. Бросившись вперед, я осмотрел стену. В самом низу камеры, там, где отошел старый цемент, виднелся небольшой зазор. Я прижался грудью к земле и попытался сквозь него заглянуть. Зазор был слишком мал, чтобы хоть что-то увидеть, но когда я прислонился к нему ухом, то звуки стали гораздо отчетливее.

Кто-то плакал.

Снаружи зазвучала музыка, сигнализируя о начале Дани Господней. Я закрыл глаза, пытаясь выбросить из головы образы того, что там будет происходить. Казалось, плач за стеной становился всё громче и громче.

— Эй? — произнёс я и поморщился от того, как это слово царапнуло мое саднящее горло.

Я сглотнул, попытавшись смочить голосовые связки. Плач прекратился. Я напряг слух и уловил звук какого-то движения.

— Эй? — снова попробовал я. — Там кто-нибудь есть?

Я расстроился от того, как слабо и совсем тихо прозвучал мой голос. Затем придвинулся ближе к стене, прижавшись грудью к каменной кладке. Я сделал глубокий вдох.

— Да… Здесь кто-то есть.

Меня охватило волнение. Голос больше походил на шепот, но кто бы там ни был, он ответил. Я отстранился, пытаясь заглянуть в щель над камнем. Мне по-прежнему ничего не было видно. Но я почувствовал с другой стороны стены присутствие другого человека.

— Кто ты? — спросил я.

На какое-то время воцарилось молчание.

— Меня… меня зовут… Хармони.

Я замер всем телом. Голос принадлежал женщине. Хармони. Ее зовут Хармони.

— Хармони, — прошептал я.

Мое сердце забилось чаще.

— А тебя… как тебя зовут? — спросила Хармони.

Я закрыл глаза одновременно и от звука ее мягкого голоса, и от вопроса.

Я вдыхал и выдыхал, один раз, второй, третий. Я не знал, что ответить. Не знал, кто она такая и почему вообще находится в этой камере. Я не мог назвать ей своего имени. Пророка звали Каин. Я не хотел быть Каином. Ничто во мне больше не хотело иметь ничего общего с этим именем. И я уж точно никогда не назвался бы Иудой.

— Твоё имя? — снова спросила Хармони.

Я ответил, не раздумывая. Я сам не понял, как произнес:

— Райдер…

А затем сделал глубокий вдох.

— Меня зовут Райдер.

Хармони