— И покаяться за что? За то, что я нас спас? Удерживать здесь окаянных сестёр означало снова привести Палачей в нашу общину. Все окаянные сестры уже обручены, замужем или рожают детей. Они уже не настолько духовно чисты, чтобы стать невестами Пророка, даже если бы мы их и вернули, — я сделал столь необходимый мне вдох и продолжил. — И я не буду стоять и спокойно смотреть, как взрослые мужчины насилуют детей, Иуда. Я все еще верю во все это, в наше дело. Но я положу конец практике обряда Пробуждения. Это… варварство. Это просто неправильно!

— Нет, — стиснув зубы, процедил Иуда. — Это путь Пророка, явленный ему Господом!

Он поднялся на ноги, вырвав из моей ладони свою руку.

Мне стоило больших трудов произнести следующие слова. Я знал, какой они произведут эффект… Но все равно решил это сказать.

— Я не верю, что этот путь явил Бог. Как вообще Бог может с этим мириться?

Иуда распахнул глаза.

— Теперь ты решил…, — проговорил Иуда и, отшатнувшись, сел на каменные ступени.

Он прищурился и взглянул на меня, словно на незнакомца. Его лицо помрачнело.

— Теперь, в самое важное и судьбоносное для всех нас время, ты решил усомниться в Священном Писании? Когда ты больше всего мне нужен?

Я молча смотрел на него. От волнения у Иуды дёрнулась губа.

— Скажи мне, — сказал Иуда и помолчал, намеренно растягивая паузу. — Если бы тебе удалось заставить окаянную Саломею остаться в коммуне, ты бы тоже всё это чувствовал?

Мне показалось, будто мой брат-близнец ударил меня в живот. Он знал, что я испытывал к Мэй. Теперь он воспользовался этим против меня. Иуда наклонился вперед, опершись локтями на колени.

— Ну? Чувствовал бы?

Я задумался над его вопросом, очень серьезно задумался. Я представил себе обворожительную улыбку Мэй, ее длинные темные волосы и светло-голубые голубые глаза, которые больше всего мне в ней нравились. Но потом я зажмурился и увидел ее в объятьях Стикса. Увидел, как она на него смотрела. И то, как она теперь смотрела на меня. С жалостью, может даже с ненавистью.

Никакой любви и уважения.

«И о чём только я думал?»

У меня в голове творилась полная неразбериха. Я пытался представить себя женатым на Мэй здесь, в новом Сионе. Я бы ни никогда не взял в супруги никого другого. Но Мэй ни за что бы не стала терпеть такую жизнь. Она ненавидела это место, а я слишком ее любил, чтобы желать ей подобного.

Черт, я уже понятия не имел, что чувствую. Чем дольше я сидел в этой камере, снося боль и пытки, тем больше тускнели мои чувства к ней. Кому нужен тот, кто тебя презирает? Кому нужна женщина, которой отвратительно всё, чем ты являешься?

Мэй хотела, чтобы я был ей другом, а вместо этого я нанес удар ей в спину. Меня захлестнула тупая, невыносимая боль. Не считая моего брата, Мэй была моим единственным другом.

Сейчас мне очень был нужен друг.

Медленно и тяжело втянув в себя воздух, я встретился взглядом со своим братом.

— Я бы никогда не стал ее удерживать.

Иуда одёрнул назад голову. Я его шокировал. И я понял, что сейчас он не почувствовал обмана в моих откровениях, точно так же, как ранее и я не почувствовал лжи в его.

— Она не создана для нашего мира.

Казалось, Иуда пылал яростью. Всё началось с тлеющего уголька, который быстро превратился в жидкое пламя.

— Почему? — закричал он, поднимаясь со ступени, словно демон из ада. — Почему ты так себя ведешь? Мы с тобой рождены для этой жизни, но ты отворачиваешься от своего пути, от своего народа. От своего брата! Ради чего?

Я молчал. Иуда подошел ко мне и схватил меня за руку, от чего боль рикошетом отдалась в пальцах. Но взгляд Иуды снова устремился на мои татуировки.

— Я не хотел в это верить. Но тебя действительно развратили. Если бы ты по-прежнему оставался чист в своих убеждениях, ты бы не боролся против них с такой злобой.

Он наклонился и холодно спросил:

— Ты хочешь, чтобы тебя снова посадили в ту камеру? Хочешь, чтобы наказания продолжились? Хочешь остаться в одиночестве до конца своей греховной жизни?

В глазах моего брата мелькнул проблеск прежнего Иуды. За всей той властью, которой он был наделён, за верой, что защищала его, словно щит, он искренне умолял меня покаяться. В тот момент я увидел, что он так же, как и я в своё время, боится оказаться никудышным лидером.

Рука Иуды скользнула вниз и снова упала на мою ладонь. Я с трудом сдержал всплеск захлестнувших меня эмоций. Я уже долгое время задыхался без веры в других людей. Его рука была спасательным кругом. Я тонул, а он так отчаянно пытался меня спасти.

Мы только пытались друг друга спасти.

— Покайся, брат, — мягко и с болью в голосе умолял Иуда. — Вместе мы сможем сделать наш народ великим. Мы сможем подготовить правоверных к Вознесению. Небеса будут нашими.

Он сжал мне пальцы и поцеловал меня в голову.